Часть 10

      Восточное крыло было прохладным даже внутри. Мария прижимала пальто, плотнее обвивая руками тело. Она смотрела на Андреса, который лежал на кушетке. К его груди и голове были прикреплены провода. Он смотрел в потолок, и лишь ритмичное постукивание пальца по краю кушетки выдавало его внутреннее напряжение.       Карла не отрывала взгляд от монитора, следя за показателями. Её рука лежала на мышке, палец время от времени щёлкал по кнопкам. Взгляд её, не отрываясь от экрана, боковым зрением периодами возвращался к Берлину.       Прага подошла сзади и чуть склонилась, вглядываясь в мелькающие цифры.       — Что там? — чуть сощурилась она, пытаясь хоть что-то понять.       Берлин прикрыл глаза, будто не хотел слышать то, что может быть озвучено.       — Странно... — Карла сжала губы.       — Что? — Мария почувствовала, как ком подкатывает к горлу, а ладони покрываются влагой.       — Показатели... — Карла сделала паузу и повернула голову к сестре. — Они все в норме. Более чем в норме.       Берлин глубоко вдохнул и открыл глаза.       — Почему тогда "странно"? — Прага поднесла палец к губам, слегка прикусив его.       — Симптомы есть, но все анализы... все показатели... в рамках нормы.       Берлин медленно поднялся и одним точным движением отстегнул провода, аккуратно сложив их рядом.       — Я же говорил, что беспокоиться не о чем.       Карла бросила на него короткий взгляд, но тут же перевела его на сестру.       — Мы, конечно, будем еще наблюдать, как будет в динамике. Но сейчас... да, волноваться действительно не о чем.       — Может, ты что-то упустила? — Мария снова вгляделась в экран.       — Смотри... — Карла ткнула пальцем в строку на мониторе, пытаясь объяснить, но, увидев полное непонимание в глазах Праги, махнула рукой. — Всё стабильно. Дозировку менять не нужно, — она чуть закашлялась, — Можно попросить тебя принести мне что-нибудь попить? Горло пересохло.       Мария молча положила ладонь ей на плечо, коротко кивнула и вышла. Стул скрипнул — Карла развернулась к Берлину, наблюдая, как он натягивает водолазку. Усмешка тронула уголок её губ.       — Кажется, твои услуги более не требуются, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала та самая, фирменная уверенность, ставящая точку в любом споре. — Или ты что-то скрыла?       — Знаешь, в чём твоя проблема? — Карла не поднялась со стула, лишь подалась корпусом вперёд, сокращая дистанцию. Она медленно подняла руку, начала приближать пальцы к его виску.       — Ты слишком много думаешь. Постоянно...       Берлин перевёл взгляд с её лица на приближающиеся пальцы. Его плечи напряглись, а шея невольно втянулась. Словно по команде, ритмичное постукивание его пальца по кушетке резко оборвалось. Пальцы замерли, сжавшись в неподвижный комок.       — Что-то гложет твой мозг, не даёт покоя... — её пальцы проплыли в воздухе ещё на несколько сантиметров ближе, — и эта вечная тревога...       Он медленно перевел на неё взгляд. В его глазах не было страха — лишь холодное, кипящее недовольство и предупреждение, которое она проигнорировала.       — ...этот гиперконтроль... твои тайны... — пальцы замерли в сантиметре от его кожи. — Всё это бьёт по нервам. А нервы отзываются в мышцах... Что же тебя так съедает изнутри?       Её пальцы зависли так близко, что он уже чувствовал их тепло, и резко, будто от ожога, отвёл голову в бок.       — Странно... — она сжала губы в подобии улыбки, а пальцы, так и не коснувшись его, медленно сомкнулись в кулак. — Раньше ты иначе реагировал на мои прикосновения.       Он не повернул головы, лишь бросил на неё тяжёлый, испепеляющий взгляд исподлобья. Она же смотрела на него, сузив глаза, а улыбка медленно спадала.

      

Три месяца спустя после

ограбления Монетного двора

      Берлин лежал на койке, прикованный к аппаратам. Его тело, обычно такое собранное и энергичное, теперь было хрупким сосудом, наполненным тишиной. Из-под тонкой простыни тянулись трубки, а над изголовьем мерцали экраны, отображающие призрачный пульс его жизни. Лицо было бледным, как мрамор, искажённым сетью заживающих ссадин и фиолетово-жёлтых гематом. Дыхание было настолько тихим, что его почти не было слышно.       Карла сидела рядом. Откинувшись на спинку стула, закинула ногу на ногу. На коленях у неё лежала толстая история болезни, а рядом — учебники по неврологии и генетики, испещрённые закладками. Её глаза бегали по строчкам, сверяя цифры, но мысли были далеко. Она сделала глубокий, усталый вдох. Закрыла папку и положила на него тяжёлую книгу.       Её взгляд скользнул по его лицу — по трещинам на губах, по шраму на щеке, который ещё не затянулся. В этой неподвижности было что-то беззащитное и горькое. И вдруг она замерла. Дыхание в маске стало глубже, ровнее. Мышцы на его лице дрогнули — сначала едва заметно, у глаз, потом слабая судорога пробежала по щеке.       Карла инстинктивно наклонилась вперёд, затаив дыхание. Она наблюдала, как задрожали веки, как под тонкой кожей век забегали зрачки, как пальцы на простыне совершили едва уловимое движение, будто пытаясь что-то ухватить. Воздух в палате застыл, и она сосредоточилось на этом медленном, тяжёлом возвращении из небытия.       Он приоткрыл глаза. Зрачки были мутными, не сфокусированными. Мир расплывался в бледное, болезненное пятно. Но сквозь пелену он уловил знакомые черты — овал лица, тёмные волосы, губы, глаза. Всё в общих чертах. Пальцы на руке снова дрогнули. Он попытался разомкнуть губы, но они были сухими и слипшимися, не слушались.       — Мари... — хрипло, почти беззвучно, прошептал он и снова сомкнул веки, будто этот единственный звук забрал все силы. Это имя повисло в тишине палаты, став между ними призраком той, чьё место Карла в тот миг невольно заняла.       — Тш-ш... — она мягко сжала его руку, голос её был тихим, ласковым. — Всё хорошо. Я здесь...       Она почувствовала, как его ослабленная рука попыталась ответить на её прикосновение. Попыталась обхватить её пальцы, но не хватило сил. Ладонь ослабла, и лишь два пальца бессильно легли поверх её руки. Карла осторожно высвободилась и кончиками пальцев провела по его исхудавшей кисти, запоминая рельеф каждой кости, каждый сустав под тонкой, шершавой кожей. Она всё ещё была тёплой.              В оборудованную палату вошёл Серхио. Первым делом его взгляд упал на Андреса — дыхание брата было глубже и ровнее, чем все предыдущие дни. Он молча подошёл к изголовью и опустился на свободный стул. Карла сидела напротив, по другую сторону койки.       — Всё даже лучше, чем мы прогнозировали, — тихо сказала она, глядя на Серхио. Тот кивнул, нервно поправляя очки, за стеклом которых пытался скрыть накопившуюся тревогу. Но смотреть на брата, успешно перенёсшего все операции, было невозможно без лёгкой, почти невероятной улыбки облегчения.       — Он очнётся, все будет хорошо. Но его болезнь... — Карла перевела взгляд на учебник по неврологии, — это сложнее, чем мы могли предположить.       В этот миг веки Берлина снова дрогнули, и его пальцы слабо шевельнулись на простыне. Оба — и Карла, и Серхио — замерли, следя за этим крошечным признаком жизни. Затем она взяла в руки историю болезни, тяжёлую от вложенных листов и анализов.       — Этот клинический случай я изучаю ещё с тех пор, как Мария попросила меня узнать о нём как можно больше. — продолжила она, проводя пальцем по обложке папки. — Я собрала лучших специалистов, они нам помогут.       — Спасибо тебе, Карла, — Профессор снова посмотрел на неё, но её взгляд был прикован к Берлину, и в нём читалась не только профессиональная сосредоточенность, но и какая-то личная, горькая озабоченность.       — Ты можешь идти, я останусь с ним, — она не отводила глаз от пациента.       Серхио медленно поднялся со стула. Он посмотрел на Карлу, которая смотрела на Берлина, и сглотнул слова, будто не решаясь задать вопрос, который вертелся у него на языке. Уже у двери его остановил её голос:       — Почему ты не хочешь, чтобы Мария знала, что он выжил?       Рука Серхио снова потянулась к дужке очков.       — Он бы так хотел... — голос его дрогнул. — Пусть сначала окончательно придёт в себя. А потом...       Он не договорил, оставив фразу висеть в стерильном воздухе палаты. Дверь тихо закрылась за ним. Карла осталась сидеть в одиночестве над Андресом, который впервые за три месяца подал признаки жизни.

Настоящее время

      Карла почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Она резко отвела взгляд от него и уставилась в экран, будто в его мерцающих линиях был ответ на внезапно нахлынувшую горечь.       Как по сигналу, в дверях появилась Мария с двумя стаканами воды. Один она поставила на край стола возле Карлы, не глядя на сестру. Второй протянула Андресу.       — С лимоном, как ты любишь.       Он положил ладони на стакан, на мгновение полностью обхватив её руку. Мария села рядом, и он легко перехватил стакан, отпуская её пальцы. Она тут же накрыла своей ладонью его руку, лежавшую на кушетке, и крепко сцепила пальцы в костяшки.       Берлин поднёс стакан к губам, но прежде чем сделать глоток, его взгляд скользнул поверх края стекла и встретился с взглядом Карлы. Она в этот же миг смотрела на него. Карла резко, почти судорожно, вдохнула и отставила свой нетронутый стакан в сторону. Она видела, как его плечи, только что напряжённые под её взглядом, мгновенно обмякли под ладонью Праги.       Взгляд Праги, странно прищуренный, метнулся с Андреса на сестру и обратно на Андреса, когда тот повернул голову к ней. Она на секунду застыла, чуть сощурив глаза, будто пытаясь прочитать по их лицам невидимый ей диалог. Потом резко встряхнулась — чуть подняла подбородок, отбрасывая наваждение, — и её лицо озарила тёплая, сияющая улыбка, адресованная Берлину.       Мария и Андрес вернулись в свою комнату уже глубокой ночью. Мария держала в руке папку, которую забрала у Карлы.       Когда они зашли, Андрес напряжённо подошёл к комоду, и его пальцы легли на ремень часов. Но рука снова дрогнула, предательски выдавая слабость. Он медленно повернулся к Праге, которая сидела за столом, изучая размашистые, нервные пометки сестры.       На первой же странице большими, яростными буквами было выведено: "ПСИХОСОМАТИКА!!!" — и подчёркнуто несколько раз. Прага провела по нему подушечками пальцев, ощущая шершавость бумаги и глубокий рельеф бумаги под этими чернилами. Она обернулась и встретилась с Берлином глазами. Тот ловким, отточенным движением снял часы и положил их на комод с тихим щелчком, присаживаясь на кровать рядом со столом.       Прага снова бросила взгляд на кричащую надпись сестры и медленно встала, опускаясь на край кровати напротив него. Берлин наблюдал за каждым её движением с приглушённой нежностью, в которой читалось глубинное, домашнее спокойствие. Она приблизилась. Сначала её взгляд скользил по его лицу — изучая знакомые черты, выискивая в них тень боли, напряжение в уголках губ, — но постепенно её собственные черты смягчились, и взгляд остановился на его глазах. Он смотрел на неё прищуренным, внимательным взглядом, будто пытался прочитать её мысли в этот миг.       Она медленно подняла руку и кончиками пальцев коснулась его виска — именно того места, куда так настойчиво тянулась Карла. Вместо окаменелости его тело отозвалось глубоким вздохом — выдохом человека, который наконец-то позволил себе расслабиться. И лишь затем, будто следуя этому выдоху, он прижал её ладонь к щеке, накрыв своей, словно заключая в защитный кокон. Чуть повернул голову, и переносица коснулась её кожи. Она всё ещё пахла ночной прохладой, но была тёплой. Он прикрыл глаза, сместив её ладонь к своим губам.       — Это моя любовь к тебе лечит меня... — прошептал он в её кожу, и губы его едва дрогнули в поцелуе.       Она внимательно смотрела на него. Её взгляд был тёплым, но где-то в самой глубине, на дне сознания, шевелилось странное, новое ощущение — трепетное предчувствие чего-то, смутная тень опасности, которую она ещё не могла назвать или осознать до конца.       Он открыл глаза и тут же прочёл в её взгляде это смятение. Мария мгновенно расслабила лицо, растворив тревогу в сияющей, безмятежной улыбке, которую дарила только ему.              На завтраке были не все. Кто-то проспал, кто-то просто остался в комнате. Погода была дождливой и сонной, и даже тренировки в этот день отменили, давая всем передышку.       Прага впервые села рядом с Палермо. Это вышло случайно. Когда она пришла, единственное свободное место было рядом с ним. Он откинулся на спинку стула, чуть отодвинувшись от стола, и наблюдал то за ней, то за тарелкой с яичницей, к которой, казалось, так и не притронулся.       — Обожаю такие дни, — протянул Палермо, глядя в затянутое тяжёлыми тучами окно. — Всё замерло в ожидании. В воздухе висит обещание бури... Такое чувство, будто мир затаил дыхание перед чем-то неизбежным.       Он повернул голову в её сторону, будто случайно, и его взгляд скользнул по её профилю. Прага, конечно, уловила этот жест, но сделала вид, что даже не вникла в его слова.       — Не знаю, — вмешалась Найроби, — терпеть не могу такую тоску. Вот солнце, море — вот что по-настоящему классно.       — Мне вообще плевать, какая погода, — Богота выпрямился и стукнул вилкой по тарелке. — Хоть в бурю, хоть в шторм. Дела есть дела.       — Какой же ты приземлённый, — Палермо хмыкнул в его сторону.       — Я практичный! — уверенно парировал Богота. — Зачем придумывать смысл там, где его нет? Излишняя романтизация только мешает делу.       Прага провела рукой вдоль ресниц, будто смахивая невидимую пыль, а на деле — собирая себя в кулак. Она подняла глаза. Напротив сидел Берлин. Он с лёгкой улыбкой слушал этот спор, не вставляя своих комментариев, а потом встал и направился к столешнице, чтобы взять сахарницу.       И тут Карла будто из ниоткуда появилась рядом. Угол обзора Праги был частично перекрыт, но Палермо, сидевший чуть в развороте, видел всё отчётливо. Он видел, как рука Карлы, протягиваясь к тому же блюдцу, намеренно, почти небрежно, скользнула мизинцем по тыльной стороне ладони Берлина. И видел, как в её глазах вспыхнул на мгновение быстрый, испытующий огонёк. Берлин тут же отдернул руку, будто от прикосновения к раскалённому металлу, а его скулы резко отточились под кожей.       Прага смотрела на спину Берлина, скользя взглядом от него к сестре и обратно. Её глаза чуть дрогнули, сужаясь, а подбородок непроизвольно поднялся выше. В горле встал плотный, невыносимый ком. Палермо заметил этот взгляд.       — А что по душе тебе, Прага? — он откинул руку на спинку её стула, всё больше поворачиваясь к ней корпусом. — Боишься грозы или же... бури?       Она медленно перевела на него взгляд. В её глазах не было ни сомнения, ни страха.       — Знаешь, Палермо, — её голос прозвучал тихо, а уголок губ дрогнул в хищной улыбке. — Я всегда обожала бури... Не за их разрушения, нет... Они очень податливы.       Она медленно провела пальцем по краю стакана, оставляя влажный след.       — Я легко могу перетерпеть её ярость, обернуть дикий ветер в штиль... или направить её мощь против неё же самой. — губы дрогнули в едва заметном, влажном изгибе. — Если захочу.       Её взгляд скользнул по его лицу, холодный и изучающий.       — Так что спроси лучше у следующей бури, боится ли она меня, — Мария медленно сделала глоток, смотря в его глаза, хищно и с вызовом.       Она посмотрела на Палермо с показной лёгкостью, с таким видом, будто ни один ураган в мире не способен был её сломить. Внешне — это была непробиваемая броня и живой вызов. Но внутри всё было натянуто. Её взгляд на мгновение снова метнулся к спинам сестры и Берлина, и в глазах мелькнула тень, прежде чем она снова повернулась к Палермо. И тогда она улыбнулась ему — ослепительной, отточенной улыбкой, под которой зарождалась тихая паника.       И лишь потом её глаза медленно поднялись и встретились с взглядом Берлина, который уже вернулся на своё место. Она смотрела на него так, будто в этом одном взгляде заключалась вся её вселенная — и её буря, и её штиль.