Часть 9

      — Мне понадобятся аппараты для диагностики, — Карла повернулась к Профессору и Берлину, раскладывая на одеяле открытый чемодан с блеском стальных инструментов. Прага стояла в стороне, вжавшись спиной в прохладную каменную стену, будто искала в ней опору.       — Уже доставили, — Серхио нервно поправил очки. — Всё в восточном крыле.       — Отлично, — кивнула Карла, доставая тонометр. — Ну, что, пациент, садись.       Она улыбнулась Берлину, но тот лишь выпрямил спину. Его лицо оставалось непроницаемой маской. Его взгляд скользнул к Праге. Та стояла, одной рукой бессознательно обхватив себя за живот, а вторую — согнутую в локте — поднесла к губам. Указательный палец нервно водил по линии губ.       Берлин с глухим скрипом отодвинул стул и сел. Карла устроилась напротив, на краю кровати. Она подняла на него глаза, и уголок её губ дрогнул в улыбке. Берлин отвел взгляд, быстрым движением скользнув по Серхио, чтобы в итоге остановиться снова на Праге.       Карла ловко закатала его рукав. Её движение было слишком медленным, почти ласкающим. Пальцы, прохладные и уверенные, коснулись его кожи — и она тут же почувствовала, как под её прикосновением мгновенно напряглись все мускулы его предплечья. Она не убрала руку, позволив им задержаться на сгибе его локтя на секунду дольше, чем того требовал осмотр.       Берлин замер. Он не смотрел на неё, но по резкой линии его сжатых губ и едва заметному подрагиванию челюсти было ясно: он мысленно отсчитывал секунды, пока это вторжение в его личное пространство не закончится.       Уловив эту реакцию, уголки губ Карлы дрогнули в едва уловимом, горьком подобии улыбки.       — Расслабься, — Карла посмотрела на его профиль, и он тут же резко повернул голову к ней, и рука под её пальцами на секунду ослабла, став податливой. — Пульс слегка превышен, но это не критично.       Поднявшись, она наклонилась над ним, заслоняя собой Прагу. Её рука коснулась его шеи. Берлин инстинктивно, почти незаметно, откинул голову чуть дальше назад, подставляя шею для осмотра. Пальцы, всё такие же прохладные и уверенные, мягко погрузились в мышцы, отыскивая лимфоузлы под линией челюсти. Она смотрела ему точно в глаза. Потом медленно, почти лениво, взгляд пополз вниз — от его глаз, мимо линии носа, чтобы остановиться на его губах. Она задержала его там, и в уголках губ вытянулась едва заметная улыбка. Так же медленно она подняла взгляд обратно, встречая его холодный взгляд.       Берлин нервно сглотнул, и кадык резко дрогнул под её неподвижными пальцами. Только тогда Карла убрала руку.       — Лимфоузлы в порядке.       Она отложила тонометр, которым уже измерила давление, и взяла офтальмоскоп. Ладонь легла на его щёку, кончики пальцев чуть коснулись линии волос у виска. Карла ощутила, как под её прикосновением мгновенно напряглись скулы. Уголки её губ поползли вверх в затаённой улыбке. Большими пальцами она мягко оттянула его нижние веки, направляя в зрачки луч холодного света.       — Как часто последнее время замечаешь судороги? — выпрямилась она, не отходя назад.       Берлин резко вскинул голову и снова повернулся к Праге.       — Не часто, — его голос прозвучал низко. Этот ответ был больше для Марии, чтобы её успокоить. Затем он медленно перевёл взгляд на Карлу. — Вообще не вижу смысла во всём этом.       Он сделал широкий, размашистый жест рукой, очерчивая разложенные инструменты, но в самый пик движения его пальцы вдруг предательски сомкнулись, выписав в воздухе мелкую, неконтролируемую дрожь. Мария прикрыла лицо ладонью, беззвучно качая головой. Серхио, стоявший у двери, сделал пару шагов к ней и молча положил руку ей на спину, а затем, встретившись взглядом с Берлином, бесшумно вышел.       Карла тем временем достала шприцы и пробирки. Берлин, не глядя на неё, молча закатал рукав ещё выше, обнажив выступающие вены.       Пальцы Карлы скользнули по его коже, нащупывая сосуд. Берлин прикрыл глаза, глубоко и медленно вдыхая. Алая струя быстро наполнила пробирки.       — Сейчас сделаю укол, чтобы расслабить мышцы. Потом посмотрим на реакцию, — она повернулась к дверному проёму, где исчез Серхио, и к Праге. — Мари, принеси воды. Побольше.       Она снова посмотрела на Берлина.       — После этого укола нужно будет много пить, чтобы быстрее вывести препарат из организма. Ну, ты знаешь.       Прага, словно выпущенная из пружинной ловушки, резко рванулась с места и выскользнула в коридор, её шаги быстро затихли.       Карла достала несколько ампул и набрала в шприц прозрачную жидкость, её взгляд то и дело возвращался к Берлину. Тот сначала посмотрел на неё — его взгляд был тяжёлым, почти предупреждающим, со сведёнными бровями и твёрдо сжатым ртом. Потом вообще опустил глаза, уставившись в пол, хотя голова его оставалось гордо поднятой.       — Так боишься уколов? — Карла улыбнулась, быстро дёрнув одной бровью, наблюдая за его напряжением. — Или...       Она подошла и положила ладонь ему на руку, будто успокаивая. Берлин тут же резко дёрнулся, высвобождая руку. Он сжал пальцы, не доводя до кулака, и положил кисть на стол ближе к себе, согнув локоть. Затем поднял глаза на неё, смотря из-под опущенных век — взгляд был тёмным и отстранённым.       В этот момент дверь распахнулась, и они одновременно повернули головы. Карла держала в руке шприц с прозрачным лекарством, а её вторая рука всё ещё лежала на столе в сантиметре от его напряжённой кисти.       — Мария может сделать укол сама, — ровно, без колебаний, заявил Берлин.       Карла вскинула бровь, изучающе взглянула на него, а затем медленно перевела взгляд на сестру, стоявшую в дверном проёме.       — Его нужно вводить внутривенно. Тут нужно уметь, — уточнила Карла. — Ты справишься?       — Она справится, — парировал Берлин, и его голос приобрёл стальные, не терпящие возражений нотки. Он твёрдо взял шприц из её расслабленных пальцев.       — Хорошо, — Карла снова улыбнулась, скользя взглядом по его напряжённому лицу.       Затем она выпрямила спину с кошачьей грацией и собрала со стола пробирки с кровью.       — Этого достаточно, пойду найду Профессора, — бросила она, и её взгляд, быстрый и скользящий, будто лисья плутовка, снова метнулся в сторону Берлина. Тот тут же отвел глаза, демонстративно вставая и направляясь к Марии.       Та молча протянула ему бутылку с водой. Провожая сестру взглядом. Прага почувствовала, как Берлин взял бутылку у неё из рук и с глухим стуком поставил на стол, плотно сжав губы.       Мария взяла шприц из его рук. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, и в этом мимолётном прикосновении было больше доверия, чем во всех словах. Он молча снова уселся на стул, откинув голову.       Она наклонилась над ним. Её глаза беспокойно бегали по сети синих линий под его кожей, словно пытаясь найти ту самую, единственную. Кончики её пальцев, тёплые и неуверенные, скользнули по его коже, ощущая пульсацию вены. Потом она опустилась на кровать перед ним, приняв устойчивое положение.       Её рука дрожала, когда она снимала колпачок со шприца. Она поднесла иглу к его коже, и её дыхание замерло.       Берлин не сводил с неё взгляда. Он видел, как сведены её брови, как губы плотно сжаты в тонкую линию концентрации. Его собственные глаза чуть сузились, наблюдая за каждым её микроскопическим движением. А потом его взгляд вообще потерял фокус, когда он почувствовал короткий, жгучий укол и холодок препарата, медленно разливающийся по венам. Это было не больно. Это было... полное и безоговорочное доверие, отданное в её дрожащие руки.              Восточное крыло монастыря погрузилось в почти лабораторную тишину, нарушаемую лишь ровным гудением медицинской аппаратуры. Карла, сбросившая напускную легкость, сосредоточенно изучала данные на мониторах.        Тем временем Прага сидела на кухне, сжимая в ладонях чашку с остывающим чаем, словно пытаясь извлечь из фарфора хоть каплю тепла. Напротив, Найроби, сведя брови в концентрации, перебирала виноград, отсекая испорченные ягоды. Её взгляд метался от грозди к лицу Праги и обратно.       Берлин стоял поодаль, с отстранённым видом помешивая ложкой в кружке с кофе. Палермо, развалившись рядом и операясь локтем о столешницу, что-то оживлённо, но тихо ему рассказывал, жестикулируя свободной рукой.       — Прости, — тихо нарушила тишину Найроби. Прага подняла на неё глаза. — Мне надо было сразу тебе сказать. Этот засранец, — она отвела взгляд в сторону Берлина, — запретил мне говорить. Я чувствую себя дерьмово из-за этого.       — Не нужно, Найроби, все в порядке... — Прага покачала головой, с трудом разжав губы в подобии улыбки. — Главное, чтобы сейчас всё было хорошо.       — Всё будет, — Найроби положила ладонь ей на руку, и в её глазах читалось неподдельное сожаление. Потом она нарочито расслабила лицо. — Этот сукин сын ещё всех нас переживёт.       Прага коротко улыбнулась, и её взгляд поднялся к Берлину, который уже приближался к ним. Найроби скользнула взглядом к Палермо, направлявшемуся к выходу, и, снова ободряюще улыбнувшись Праге, вышла следом за Мартином.       Берлин опустился на стул рядом с Прагой и наклонился к ней, упершись локтями в колени. Он взял её ладони в свои и мягко положил их себе на колени, не отпуская. Его взгляд пристально изучал её лицо. Заметив ресничку на её щеке, он высвободил одну руку и, не отпуская её пальцев другой, медленно, почти невесомо провёл большим пальцем по её коже.       — Почему ты мне не сказал? — тихо спросила она, и её голос дрогнул.       — О чём ты? — его бровь едва заметно дёрнулась.       — Что всё возвращается, — Прага свела брови, и её щека под его ладонью вздрогнула. — Сколько мы времени потеряли?       — Ты так обо мне заботишься, — он расплылся в тёплой, почти счастливой улыбке, пытаясь сгладить остроту момента. — Это приятно.       — Андрес, это не смешно, — она чуть склонила голову, но не отводила испытующего взгляда. — Хроническая болезнь требует постоянного контроля. Ты сам это прекрасно знаешь. Если её запустить или лечить неправильно, каждый следующий рецидив будет сильнее, чаще, а лечение — сложнее. И в итоге...       Она сжала губы, боясь говорить то, что появилось в её мыслях. Берлин взял одну её руку и крепко прижал её ладонь к своей груди, к тому месту, где под тканью рубашки отчётливо билось сердце.       — Слышишь? — его голос стал тише. Он сжал её руку, плотно прижимая к себе. — Оно бьётся. Всё ещё бьётся... И будет биться. Для тебя. Всегда только для тебя.       Прага прикрыла глаза, полностью отдавшись ощущению. Под её ладонью, сквозь тонкую ткань, она чувствовала ритмичные, сильные удары. Её рука чуть согнулась под его нажимом, а потом она почувствовала его дыхание на своей коже. Он коснулся губами её виска, задержался на секунду, а затем переместился чуть ниже, на щеку, оставляя на её коже невидимый след нежности, который долго ещё согревал её, даже когда его губы уже отдалились.       Ужин начался раньше обычного. Все собрались в большом холле, подальше от кухни, где воздух был прохладнее. Мария сидела так, что слева от неё устроилась Моника, а справа — Андрес. Позади них на полу был расстелен коврик, где Анхела и Цинциннати, увлечённо строили башню из разноцветных кубиков. Две матери время от времени невольно оборачивались, чтобы проверить детей, их взгляды становились мягче на секунду, прежде чем вернуться к общему полю стола. На фоне мерно стучали вилки о тарелки, и стоял негромкий гул голосов.       — Так получается, вот кого нам нужно благодарить, — Палермо повернул голову к Карле и проткнул вилкой кусок омлета, — за то, что спасла нашему Берлину жизнь.       Он тут же перевёл короткий, но острый взгляд на Прагу, сидевшую напротив.       — Ну, что ты... — Карла театрально закатила глаза, сделав легкий, отмахивающийся жест рукой. — Я раньше в неврологии была полный ноль. Я больше по мозгам.       — Ты у нас как Прага, — заметила Токио, разминая пальцы. — Мозгоправ.       — Грубо... — Карла сжала губы в игривой гримасе. — Психологи лишь говорят, а мы лечим медикаментозно. Это немного другое. Но общая медицина мне знакома. И его историю болезни, — она сделала легкий акцент на слове "его", чуть склонив голову в сторону Берлина, — я знаю как свои пять пальцев.       Карла посмотрела в сторону Праги и коротко, лучезарно улыбнулась. Та в ответ выдавила сдержанную, вежливую улыбку, уголки её губ дрогнули на мгновение и застыли.       Разговоры продолжились, общие, ни к чему не обязывающие. Все были вежливо заинтересованы и заваливали Карлу вопросами. Прага в какой-то момент почувствовала на себе пристальный взгляд Серхио. Он сидел в торце стола, и его взгляд, тяжёлый и аналитический, медленно переполз с неё на Берлина. Прага невольно повторила его маршрут, повернув голову направо.       Берлин держал спину идеально ровно, но его взгляд был устремлён в пустоту перед тарелкой, будто он полностью отсутствовал в происходящем.       Прага тихо, под столом, коснулась его руки и сжала её. Сначала его пальцы оставались напряжёнными, но затем рука под её ладонью вдруг обмякла, сдаваясь этому прикосновению.       Он моргнул, чуть повернув к ней голову, и лишь тогда его взгляд сфокусировался — сначала на ней, а потом на её руке. Медленно, никуда не торопясь, он перехватил её ладонь, развернул и сомкнул свои пальцы на её пальцах, крепко сжав.       — Вот смотрю на вас и удивляюсь, — Найроби чуть подала корпус вперёд, упёршись локтями в стол. Её взгляд метался от Марии к Карле и обратно. — Вы одновременно такие одинаковые, но такие разные. А кто из вас старше?       — Родители нам не говорили, чтобы мы не ругались, — Карла поднесла бокал с вином к губам и сделала небольшой глоток. — У Ма... Праги, — поправилась она, — до жути скверный характер был в детстве.       — Не только в детстве, — не поднимая глаз от бокала, произнёс Берлин с теплой улыбкой. — К счастью, я обладаю достаточным вкусом, чтобы ценить сложные вина и непростые характеры. Банальность — удел посредственностей. И, кстати, именно этот "скверный характер" — единственная причина, по которой ты вообще сидишь за этим столом.       Карла на секунду замерла, её собственная улыбка на мгновение стала натянутой, но быстро собрала себя.       — А еще… один раз она нарочно чуть не сожгла дом, — Она чуть наклонила корпус, пытаясь вернуть себе внимание и инициативу, — потому что... а, кстати, почему?       — Думаешь, я помню? — фыркнула Прага, делая вид, что это шутка. — Я была ребёнком, Карла…       — Да ты всегда обижалась, что родители мало внимания уделяли, — Карла сказала это с лёгкой, почти сочувствующей улыбкой, но её глаза холодно анализировали реакцию сестры. — Наверное, чтобы привлечь их внимание. Всегда так делала. Мне за тебя всегда было больно.       Бокал снова коснулся губ Карлы, а улыбка с лица Праги мгновенно сползла. Она остро посмотрела на сестру, но тут же заставила себя расслабиться, не желая показывать, что та попала в цель.       Пальцы Берлина снова сжали её руку под столом — коротко и сильно. Прага ответила таким же быстрым сжатием.       — Я вот в детстве... — начал свой неторопливый рассказ Хельсинки, пытаясь смягчить натянутую паузу и внимание всех переключилось на него.       — Тебе принести ещё сока? — Берлин наклонился к Марии, заметив, что её стакан пуст, как и графин на столе.       Она подняла на него взгляд, и её лицо наконец смягчилось настоящей, тёплой улыбкой.       — Налей мне вина, пожалуйста.       Карла, сидевшая рядом, с чуть вздёрнутой бровью наблюдала за этим. Она почти инстинктивно, с лёгкой улыбкой, поднесла свой бокал в сторону Берлина, ожидая, что он нальёт и ей. Но он, не глядя на неё, демонстративно поставил бутылку обратно на стол.       Улыбка на её лице не дрогнула, но в глазах на мгновение вспыхнуло нечто острое и обделённое. Карла неслышно хмыкнула и сама налила себе вина, а её пальцы чуть плотнее сжали ножку бокала.       Палермо не сводил с неё глаз. Его взгляд, чуть прищуренный, скользил по замкнутому кругу: Карла — Андрес — Мария — Карла. Его взгляд остановился на Марии, и в тот миг, когда она случайно подняла глаза, он медленно, почти незаметно, приподнял свой бокал в её сторону. Жест был не дружеским, а скорее насмешливым, будто он пил за какой-то её очередной провал. Улыбка на его лице искривилась в язвительную усмешку, и он сделал несколько глубоких глотков, не отрывая от неё взгляда.       Прага, не понимая, в чём дело, чуть свела брови и резко отвела взгляд, наткнувшись на Токио. Та сидела, уставившись в стол, и нервно вращала свой бокал в руках.       Анхела, сонно потянувшись, слезла с коврика и, пошатываясь, подошла к столу. Она остановилась в паре шагов. Уставшие детские глаза скользнули по профилю Карлы.       — Мама... — тихо и доверчиво позвала она, протягивая руку к Карле. — Хочу спать...       Словно по команде, рассказ Хельсинки оборвался на полуслове. Карла не поправила ребёнка сразу. Вместо этого на её губах на секунду расцвела медленная, торжествующая улыбка. Она скользнула взглядом по Берлину, ловя его реакцию, и лишь потом нежно потянулась к девочке.       — Ой, солнышко, я не мама, я твоя тётя, — произнесла она сладким, сиропным голосом.       Берлин, сидевший неподвижно, резко повернул голову. Его взгляд был прикован не к Карле и не к дочери, а к Праге. Он видел, как дрогнула её губа, как она пытается вдохнуть. Его собственное лицо стало каменным.       Палермо, наблюдавший за этой сценой, прикрыл глаза на мгновение, будто вкушая редкое вино. Уголок его рта дрогнул в намёке на усмешку. Представление было лучше, чем он мог предположить.       — Надо их уже укладывать, — Моника чуть коснулась руки Марии, — Пойдём? Или я могу их уложить, хочешь?       — Пойдём вместе, — Мария встала, и движение её было резким, будто она ждала этого предлога. Она подхватила Анхелу, прижав дочь к себе так крепко, словно боялась, что её могут отнять. Малышка тут же обвила её шею сонными ручками. Моника так же подняла сына.       — Денвер, — она посмотрела на мужа, и тот, молча и послушно, отодвинул стул.       Берлин обернулся к ним и, коротко кивнув, поднялся вместе со всеми. Его уход был стремительным и неоспоримым.       Карла проводила их взгляд, её лицо сохраняло маску лёгкой умилённости. Но, обернувшись к опустевшему столу, она встретилась взглядом с Серхио. Профессор сидел неподвижно, лишь медленно и выразительно покачивая головой, его взгляд из-под очков был красноречивее любых слов. Он был явно недоволен, и адресовалось это недовольство именно ей.              Спустя время после ужина, когда ночь окончательно вступила в свои права, Карла нашла Берлина у колодца во внутреннем дворе. Его фигура была едва различима в сгущающихся сумерках, слияваясь с темным камнем. Он стоял, глядя на чёрную воду, будто в бездонной глубине искал ответы на не заданные вопросы.       — Андрес, — позвала она, и тут же легонько ударила себя пальцами по губам, и огляделась по сторонам с преувеличенной осторожностью. — Ой, Берлин... Никак не привыкну.       Он лишь молча повернул к ней голову, оставляя корпус неподвижным. Лунный свет скользнул по его профилю, выхватывая из темноты острый, колющий взгляд. Но Карла лишь игриво дёрнула бровью вверх.       — Нужно провести электронейромиографию... — продолжила она, подходя ближе. — Помнишь, тебе прикладывали датчики к груди и голове? Нужно оценить проводимость нервных импульсов. И лучше это сделать на ночь, чтобы с утра перепроверить и провести динамику.       — Пойду найду Марию, — он уже повернулся, собираясь уйти, но голос Карлы остановил его.       — А что? Боишься снова остаться со мной наедине? — Карла подняла уголок губы в хитрой улыбке.       Берлин замер. Медленно, почти механически, он повернул голову через плечо и кинул на неё острый, колющий взгляд. Но Карла лишь игриво дёрнула бровью вверх.       Он не удостоил её ответом, и направился к тяжёлым дубовым дверям монастыря. Его шаги отдавались чёткими, отрывистыми ударами по каменной плитке.       Карла осталась стоять, сложив руки на груди. Улыбка не сходила с её лица, пока она провожала взглядом его удаляющуюся фигуру. Но стоило ему скрыться за дверью, как маска сползла. Осталась лишь усталая горечь в уголках губ. Затем её взгляд, скользнувший по фасаду монастыря, зацепился за единственное освещённое окно на втором этаже. В проёме, отодвинув тяжёлую портьеру, стоял Палермо и смотрел прямо на неё. Так же пристально, как следил за ней весь вечер за ужином.       Их взгляды встретились. Палермо не отвёл глаз. Он изучал её с откровенным, почти бесцеремонным любопытством, как рассматривают новый экспонат. Он оценивал её как вещь. Как новую деталь в искажённой реальности монастыря. На секунду уверенность Карлы дрогнула, но улыбка на лице не исчезла, просто стала другой.