Часть 12

      Утро не принесло покоя. Воздух в монастыре был тяжёлым и неестественно тихим. Но тишина не касалась комнаты Берлина. Там царил хаос, сотканный из детских рыданий и нервного напряжения.       Анхела, обычно такая солнечная и послушная, разрывалась в истерике, которую не могло остановить ни одно отцовское слово или прикосновение. Её маленькое тело выгибалось на руках у Андреса.       Ночь для него прошла в этой же безнадёжной борьбе — между собственным опустошением и отчаянными попытками успокоить дочь. Он пропустил вчерашний обед, ужин, и сегодняшний завтрак. Да и в целом, мысль о еде вызывала тошноту.       В дверь, приоткрывшуюся под натиском детских криков, вошли Серхио и Ракель. Картина, открывшаяся им, заставила Ракель мгновенно сбросить сонную отрешённость.        Не спрашивая, она пересекла комнату и мягко, но уверенно перехватила вырывающуюся Анхелу из рук Берлина. Андрес позволил ей это сделать, ведь его собственные силы были на исходе.       — Что, моя хорошая? — Ракель попыталась усадить малышку к себе на колени, прижимая к груди, но та брыкалась. — Тш-ш, всё хорошо…       — Ма-а-ма! — заливалась Анхела, и это слово, вырванное из самой глубины испуганной души, резало слух острее любого крика.       Андрес поднялся с кровати, где провёл бессонную ночь. Движение было тяжёлым. Он провёл ладонью по лицу, смахивая не столько физическую усталость, сколько налипшую за ночь мучительную беспомощность. Взгляд его, потухший и глубоко запавший, встретился с озабоченным взглядом брата, а затем перешёл на Ракель, которая, прижимая к себе бьющееся тельце, пыталась найти волшебные слова.       — Она проснулась в третьем часу, — его голос был хриплым от напряжения и молчания. — И с тех пор... Ничего не помогает. Ни песни, ни вода, ни... она просто не слышит и просит... маму.       — Мама! Мне мама! Я хочу! — всхлипывала Анхела, утихая на секунду, лишь чтобы набрать воздуха для нового витка отчаяния.       Ракель, не выпуская её из рук, подошла к окну, пытаясь отвлечь внимание ребёнка на солнечные зайчики, прыгающие по каменным плитам двора.       — Сейчас, солнышко, мама вернётся, — пела она, мягко покачивая малышку, но её собственный взгляд, встретившийся с Серхио, был полон тревоги. — Где Прага?       — Прагу никто со вчерашнего дня не видел, — констатировал Профессор, и в его ровном, профессорском тоне прозвучала тяжесть догадки. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние до брата. — Найроби со Стокгольм тоже искали её. Никто не знает, где она.       Серхио перевёл вопросительный взгляд с Ракель на Берлина.        — Это ведь из-за Карлы? Она догадывалась о том, что…       — Я ей всё рассказал, — Берлин перебил его, прикрыв глаза. — Думаю, она уехала.       — Она не оставит дочь, — Серхио возразил с непоколебимой уверенностью, положив руку на плечо брату. Пальцы его сжали напряжённую мышцу. — Если бы она решила уехать... она бы забрала Анхелу с собой. Она бы ни за что не оставила её.       Берлин покачал головой. Какое-то невыносимое ощущение сжимало его изнутри. Скулы напряглись под кожей, выдавая внутреннюю битву между гордыней и осознанием катастрофы.       — Я потерял её, Серхио, — выдохнул он шёпотом, и голос его, лишённый всякой брони, обнажил сырую, сочащуюся боль. — Видел бы ты её глаза...       В этих словах была вся горечь ночи, всё отчаяние человека, который одним откровением разрушил свой собственный Эдем.        Серхио не убрал руку. Напротив, он чуть сильнее сжал плечо, пытаясь передать через это прикосновение хоть каплю опоры.       — Она не глупая женщина, Андрес, — произнес он ровно, почти бесстрастно. — Она мыслит категориями последствий, а не эмоций. Она разберёт эту боль по косточкам, изучит со всех сторон, и только когда поймёт каждую причину и каждое следствие... тогда, возможно, найдёт в себе силы это принять.       Серхио задержал взгляд на лице брата, искал в его опустошённых глазах хоть искру понимания.       — И она тебя любит. Не вопреки, а со всеми твоими ошибками. Это не слепая любовь. Это — знание. А знание переживает даже такую правду. Дай ей время это знание переварить.       Берлин тяжело вдохнул. Воздух, казалось, обжёг ему лёгкие. В этот момент Анхела на руках у Ракель наконец начала утихать. Истеричные рыдания сменились прерывистыми всхлипами, тело обмякло, уставшее от долгого горя.       Ракель, почувствовав это, мягко подошла к Андресу и бережно передала ему дочь. Та не сопротивлялась. Берлин подхватил её, но не прижал к себе, а осторожно поставил на пол, опустившись перед ней на колени и взяв её маленькую, влажную от слёз ладошку в свою.       — Хочу кушать, папа, — прошептала Анхела, потирая кулачками опухшие глаза. Её голосок был слабым и усталым.       — Там завтрак ещё остался, — тихо подсказала Ракель, наблюдая за ними. Её взгляд был полон материнской жалости. Она подошла к Серхио, и он инстинктивно обнял её за плечи, притягивая к себе.       На кухне царил беспорядок завершённой трапезы. Грязные тарелки были сдвинуты в одну сторону, на столе остались следы от кофе и крошки. Воздух пах остывшими тостами и сладким джемом.       Берлин усадил Анхелу на высокий стул, пододвинув его к столу. Взял чистую тарелку. Его движения были медленными, механическими, лишёнными привычной театральности. Он открывал крышки с блюдами, заглядывал внутрь.       — Вот это будешь? — его голос был тихим, без интонаций. Он указал вилкой на курицу в сливочном соусе.       Анхела, утихшая после утренней бури, быстро замотала головой и протянула руку к тарелке. Берлин не одёрнул её. Вместо этого он протянул ей маленькую вилку.       — Так, как я тебя учил, — произнёс он ровно, без упрёка.       Анхела обхватила вилку неуверенно, но упрямо. Берлин положил ей в тарелку пару кусочков курицы и горсть мелко нарезанных овощей. Малышка сосредоточенно нацелилась вилкой на кусок, наколола его и, чуть склонив голову, аккуратно отправила в рот.       Берлин молча наблюдал. Он пододвинул свой стул и сел напротив, откинувшись на спинку. Взгляд его был прикован к дочери, но зрачки не фокусировались на ней. Они были устремлены куда-то внутрь, в тот кромешный ад вчерашнего разговора, где каждое его слово теперь оборачивалось новым, леденящим прогнозом. Мария не вернётся. Она не сможет. Он уничтожил ту самую почву, на которой стояла их общая реальность.       — Как мило.       Голос прозвучал с порога, сладкий и нарочито беспечный. Карла стояла, изящно склонив голову набок и опираясь виском о косяк. На её лице играла лёгкая, любопытствующая улыбка.       Берлин не вздрогнул. Он даже не повернулся сразу. Сначала его плечи, до этого расслабленные в усталости, плавно, с почти змеиной грацией, расправились. Позвоночник выпрямился, подбородок приподнялся на привычную, гордую высоту. Маска снова легла на лицо, но трещины на ней были видны невооружённым взглядом.       — А где Мария? — продолжила Карла, делая лёгкий шаг внутрь. — Никто её не видел со вчерашнего дня, я уже всех спросила. А мне нужно с ней кое-что обсудить.       Анхела, услышав знакомый голос, обернулась. Её глаза, ещё красные от слёз, широко раскрылись. Она вытянула ручку в сторону Карлы, ладонь раскрылась в немом призыве.       — Ма-а, — протянула она, и в этом сбивчивом, детском звуке было столько доверчивой тоски, что у Берлина внутри что-то остро, болезненно сжалось.       Карла провела взглядом по кухне — по пустому стулу рядом с ним, по общему виду самого Берлина: не выспавшегося, в той же одежде, с тенью не просто усталости, а глубокого, личного поражения на лице.        Её взгляд скользнул к Анхеле, которая, вместо того чтобы тянуться к матери, искала утешения у неё, чужой. Уголок её рта дёрнулся, а потом улыбка снова ожила, став шире, острее, наполненной холодным пониманием.       И тут же, не дожидаясь приглашения, подошла и опустилась на корточки перед ребёнком. Её губы растянулись в широкой, сияющей улыбке, и она протянула руки, пальцы мягко поманили к себе.       — Пойдёшь к тёте на ручки? Пойдём, я тебе что-то интересное покажу.       Анхела закивала, её тело уже подалось вперёд, навстречу знакомым объятиям.       Но Берлин двинулся быстрее. Он поднялся со стула одним плавным, властным движением, и его руки, крепкие и уверенные, опередили руки Карлы, подхватывая дочь со стула. Он прижал Анхелу к себе, развернув её так, чтобы она оказалась спиной к Карле. Его движение было не грубым, но абсолютным, не оставляющим пространства для возражений.       — Не смей больше трогать мою дочь своими руками, — его голос прозвучал низко, почти беззвучно, но чётко.       Карла застыла в полуприседе, её улыбка не сползла, а замерла, став неподвижной маской. Затем медленно выпрямилась и подняла на него глаза.        Берлин поправил Анхелу на руке, его челюсть была сжата так, что на скулах выступили белые полосы. Тяжело вдохнул. И когда он заговорил снова, его тон стал ледяным, вежливым до уничтожающей язвительности.       — Будь так добра, исчезни с моего горизонта.— произнёс он, глядя на неё как на пятно на дорогом ковре, — Считай это единственной и последней любезностью, которую я от тебя приму.       Карла не смутилась. Она положила ладонь на край стола, облокотившись, и её взгляд стал прищуренным, лисьим, полным ядовитого торжества, и её улыбка стала хищной.       — А раньше ты, наоборот, умолял меня не уходить, — она чуть склонила голову. — Просил остаться подольше.       — Ты путаешь базовый рефлекс с осознанным выбором. Позволь тебе напомнить, Карла, — сказал он, отчеканивая каждое слово. — Мы оба подписались под одними и теми же условиями. Оба пошли на этот шаг с единственной оговоркой: это ничего не будет значить. Ни для тебя. Ни, тем более, для меня. А ты, кажется, единственная, кто решил прихватить этот хлам с собой в настоящее.       Казалось, её улыбка, отполированная до блеска маска, на секунду треснула по невидимой линии. Челюсть, обычно подобранная и уверенная, мелко, почти незаметно сдвинулась вбок.       — Хочешь сказать, ты ко мне ничего не чувствовал? — голос её потерял сладость и стал плоским.       Берлин повернулся к Анхеле, движения его были медленными, обдуманными, словно каждое требовало невероятной концентрации. Он мягко усадил её обратно на высокий стул, его пальцы поправили смятую ткань её платьица на плече. Затем протянул ей вилку, лежавшую на краю тарелки.       — Я не вижу смысла снова поднимать эту тему, Карла. — Его голос был тихим, но ровным. — Я к тебе никогда ничего не чувствовал, и ты это знаешь. Единственная женщина, к которой у меня есть чувства — мать этого ребёнка.       Он произнёс это, глядя не на Карлу, а на Анхелу. И, словно для закрепления этого абсолютного, не подлежащего обсуждению факта, положил свою тяжёлую, широкую ладонь ей на макушку. Анхела, под этим весом и давлением, инстинктивно закрутила головой, пытаясь выскользнуть из-под этой внезапной, властной опеки. Её тонкие каштановые волосы взъерошились.       И как только он убрал ладонь, она тут же, с детской непосредственностью, выпустила из рук вилку и сжала сочный кусок курицы в маленькой, липкой от соуса ладошке.       Берлин, заметив, что Анхела снова сжимает курицу в кулачке, тяжело вздохнул. Этот вздох был не раздражения, а усталостью перед неумолимой детской логикой.       Он молча подхватил дочь на руки. Его движения, хоть и быстрые, лишились былой театральной отточенности — в них читалась простая, бытовая необходимость.       Он поднес Анхелу к раковине, подпер коленом тяжелую старую фаянсовую чашу и ловко усадил дочь на её край, чтобы маленькие ручки дотянулись до струи холодной воды, смывая липкий соус. Он держал её уверенно, но взгляд его был отстранён, будто всё его внимание было поглощено внутренним вычислением неразрешимой задачи.       — Берлин, — раздался резкий, деловой голос. На пороге, заложив руки в карманы, стояла Найроби. Её взгляд, острый и сканирующий, скользнул по спине Карлы, которая всё ещё застыла в нескольких шагах, затем вернулся и прилип к Берлину.       Тот, промыв дочери руки под равномерным потоком воды, бережно поставил её на пол и протянул салфетку. Малышка с серьёзным видом принялась вытирать пальцы. И только тогда Берлин повернулся к Найроби. Вся его осанка, мгновение назад сосредоточенная на бытовом действии, теперь была подобна натянутой струне.       — Где Прага? — Найроби вздернула бровями.       На этот вопрос Берлин не ответил сразу. Его плечи подались вперёд едва заметно, и он тяжело, снова вздохнул.       Карла, наблюдая за этой сценой, лишь презрительно закатила глаза, словно всё это было дурным, предсказуемым спектаклем. Без единого слова, с деловитой холодностью она развернулась и вышла с кухни.       — Хороший вопрос, Найроби, — голос Берлина прозвучал тихо, хрипловато от сдавленного кома в горле. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть его. — Если бы я знал ответ, я бы непременно тебе ответил.       Он стоял, не отводя взгляда от Найроби, но в его глазах не было привычной стальной уверенности. Была пустота, в которой плавала лишь одна, невыносимая мысль: он сам стал причиной этого исчезновения, и теперь даже не знал, в какую сторону броситься на поиски.       Найроби подошла и опустилась перед малышкой на корточки, но подняла глаза наверх, на Берлина. В её взгляде читалось не только беспокойство, но и требование ясности.       — Её уже все ищут. Сейчас будет отработка вакуумной системы. Без неё не начнут, но никто её найти не может.       На пороге появился Палермо. Он вошёл с той театральной небрежностью, что всегда его отличала, но его глаза сразу же выхватили картину в кухне — опустошённого Берлина, напряжённую Найроби. Следом, более стремительно, вошёл Серхио.       — Она так и не появилась? — Серхио посмотрел прямо на замученного Берлина, и в его голосе прозвучала не просто констатация, а тяжёлое предчувствие.       Берлин не ответил. Его левая рука, опущенная вдоль тела, сжалась в слабый, но отчаянный кулак, а большой палец начал судорожно тереть подушечку указательного, будто пытаясь стереть с кожи невидимую грязь или собственное бессилие.       — А куда она должна была пойти? — Найроби повернула голову к пришедшим мужчинам, её голос стал резче.       — Эх... женщины... — Палермо опустился на ближайший стул и закинул ногу на ногу, приняв вид умудрённого опытом наблюдателя. — Вечно у них меняется настроение по несколько раз в день. Никакой стабильности. Так что... получается, откладываем тренировку? Или может в центр поставить Найроби, как думаешь?       — Уж точно лучше, чем тебя, — Найроби фыркнула в его сторону. — Но у нас отработка вся на Праге завязана.       Найроби снова подняла глаза на Берлина, и в этот момент Анхела, уставшая от взрослых разговоров, с хитрой улыбкой натянула край полотенца, висевшего на плече Найроби, себе на голову, превратившись в маленького призрака, и тихо посмеялась.       — Прага вчера уехала и вернётся чуть позже, — сказал Берлин. Он сам не верил в то, что говорил, просто отчаянно хотел в это верить, пытаясь выдать хрупкое желаемое за твёрдую действительность.       — Куда? — Найроби резко свела брови. — Я вчера весь день провела у главного входа с Хельсинки и чинили старый генератор. И не видели её. Никто не выезжал.       Она перевела взгляд с Берлина на Серхио. По его напряжённым, будто втянутым в плечи, и бегающему взгляду она мгновенно поняла — что-то не так.       — Что происходит? — Найроби поднялась во весь рост.       Она окинула подозрительным взглядом то одного, то другого. И когда её взгляд упал на Палермо, тот лишь развёл руками, пожимая плечами с преувеличенным неведением, но в его глазах мелькнуло холодное, почти любопытствующее ожидание.       — Она где-то в здании... — тихо, будто озарение, прозвучало у Серхио. Он посмотрел на Берлина, и в его взгляде вспыхнула тревога, острая и леденящая. Это была не просто догадка — это было понимание того, во что могла вылиться отчаянная боль, оставленная в одиночестве.       Берлин встретил этот взгляд. Его собственные глаза, до этого потухшие, резко сузились, выхватывая из выражения брата всю глубину опасения. По его спине пробежала ледяная волна, сжимая желудок в тугой, болезненный узел. Мысль, которую он отчаянно гнал от себя всю ночь — что с ней в этом состоянии могло что-то случиться — теперь, озвученная взглядом Серхио, обрела чудовищную, неопровержимую реальность.       — Что, чёрт возьми, происходит? — голос Найроби набирал громкость, в нём уже звучала не просьба, а ультиматум.       — С ней могло что-то случиться... — Берлин проговорил это больше для себя, отчаянная мысль, вырвавшаяся наружу. Слова прозвучали громче, чем он планировал, сорвавшись с губ хриплым, надломленным шёпотом. Он прикрыл глаза, мотая головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение, но это лишь сильнее выдавало его панику.       — Мне кто-нибудь объяснит? Или как?       — Так, Найроби, — Профессор резким, командирским жестом прервал её. Все его профессорские колебания испарились, уступив место холодной решимости. — Проверь полностью левое крыло, включая старую библиотеку и заброшенную часовню. Мы с Палермо обойдём правое.       — Я осмотрю подвал и винтовую лестницу в северной башне, — тут же, почти перебивая, подхватил Берлин.

***

             — А что произошло? — Палермо будто нехотя следовал за стремительным шагом Профессора, его голос звучал нарочито непринуждённо, почти лениво.       Но Серхио не отвечал.       — У них что-то произошло? — тон Палермо изменился, в нём проскользнула едва уловимая, но ядовитая нота, почти ликующая. Он ловил каждую деталь напряжённой атмосферы.       В ответ по-прежнему была лишь тишина, нарушаемая их шагами по каменному полу. Но это молчание не остановило Палермо.       — Просто если это из-за Карлы... — он чуть прижал губы, делая вид, что размышляет вслух, но в его глазах сверкнул торжествующий блеск. — ...то это логично, что Прага могла уехать. Не заметить то, что между ней с Андресом что-то было, было бы непосильно только слепому.       — Мартин. — Серхио резко остановился, так что Палермо чуть не врезался в него. Профессор развернулся. Он поднял руку, сложив указательный и большой пальцы в острый, безмолвный жест, поднеся их почти к самому лицу Палермо. — Давай ты сейчас не будешь комментировать ничего. Пожалуйста.       Палермо замер на мгновение, его брови чуть поползли вверх в удивлении. Затем он медленно, с преувеличенной почтительностью, отклонил корпус назад, будто давая пространство этому неожиданному всплеску.       — Как скажешь, — протянул он, и губы его дрогнули в подобии улыбке, в которой не было ни капли искренности.       Серхио коротко кивнул, и резко развернулся, снова ускорив шаг. Палермо последовал за ним, глядя на озабоченную спину Профессора.              Берлин, стремительно шагая по коридору, наткнулся на Денвера и Монику, выходивших из своей комнаты. Не теряя ни секунды, он практически вручил им Анхелу, не произнося ни слова, лишь коротким, полным невысказанной тревоги взглядом передав всю срочность. Денвер, уловив это, автоматически подхватил девочку, а Моника, встревоженная выражением лица Берлина, лишь молча кивнула, касаясь спины ребёнка.       Берлин уже мчался дальше, его стремительные шаги гулко отдавались по каменным плитам. Он ринулся сначала к винтовой лестнице. Каждая дверь, встречавшаяся на пути, — тяжёлая, запертая, пыльная — с силой распахивалась под его натиском. Скрип ржавых петель, облака пыли, вспыхивающие в луче света из-за его спины, и каждый раз — гробовая тишина заброшенных помещений. Ни звука, ни следа.       Сначала тщетность поисков разжигала в нём ярость, но с каждой пустой комнатой ярость начала сменяться леденящим душу страхом. В какой-то момент он уже почти надеялся — отчаянно, иррационально — что она и правда куда-то уехала, сбежала, лишь бы не… Но мозг, этот безжалостный механизм, услужливо дорисовывал самые страшные картины.       Перейдя в северную башню, он оказался в царстве забытья. Воздух был спёртым и пыльным, солнечный свет, пробиваясь сквозь запылённые витражи, выхватывал лишь миллиарды медленно кружащихся пылинок. Последнюю дверь он открыл с такой силой, что та, с оглушительным стуком, ударилась о стену. В ответ — лишь густая, всепоглощающая пустота.       Он замер посреди этой пустоты, сжав скулы. Ком в горле стал невыносимым. Запрокинув голову вверх, к закопчённым сводам, он закрыл глаза, пытаясь заглушить нарастающую панику одним глубоким, сдавленным вдохом.       Потом, будто на автомате, подошёл к узкому, забранному решёткой окну. Протёр ладонью грязное стекло. И внизу, во внутреннем дворе, увидел Найроби. Она быстро, почти бегом, пересекала открытое пространство, её фигура казалась маленькой и решительной, направляясь в левое крыло — туда, куда её послал Серхио.       Левое крыло было самым старым, казалось, забытым даже самим Богом. Воздух здесь был густым от пыли веков и сырости, струившейся по грубым каменным стенам. Тяжёлые дубовые двери с почерневшими от времени железными скобами не поддавались ни нажиму, ни толчку — они будто вросли в каменные косяки. Найроби, впустую налегая плечом на одну из них, лишь услышала глухой стук дерева о камень и выдохнула от бессилия.       Она обошла здание снаружи, спустилась в сырой подвал, ведущий в сеть низких, сводчатых коридоров левого крыла, в которое можно было попасть и изнутри.       Она бежала по ним, её шаги гулко отдавались в подземной тишине, луч фонаря выхватывал из мрака паутину, груды забытого хлама, покрытые плесенью стены. И только пробегая мимо низкой, полуразрушенной арки, её взгляд зацепился за что-то, что выбивалось из унылой серо-коричневой картины.        Она резко затормозила, поскользнувшись на сыром полу, и сделала несколько шагов назад. Наклонилась, вглядываясь в полумрак за аркой.       В глубокой нише, образованной аркой и стеной, виднелся силуэт, чуть съехавший по стене, как брошенная тряпичная кукла. Голова была безвольно опущена на плечо, тёмные волосы скрывали лицо. Руки лежали вдоль тела, пальцы полураскрыты, безжизненные. И на бледной коже одного из этих пальцев поблёскивало что-то металлическое на бледной руке.       — Боже, боже, боже... — вырвалось у Найроби, не крик, а сдавленный, испуганный стон.       Она бросилась вперёд, и, не сбавляя хода, проскользила на коленях по пыльному полу, резкая боль в коленях даже не долетела до сознания. Она схватила руку Праги — кожу холодную, почти восковую. Рука не оказала сопротивления, лишь слабо, невольно, упала обратно, когда Найроби попыталась её приподнять. Тогда Найроби обеими руками вцепилась в лицо Праги, и приподняла его. Кожа была ледяной и мокрой от высохших слёз, и обмякала в её ладонях.       — Твою ж мать... — прошипела Найроби.       Дрожащими кончиками пальцев она впилась в шею Праги, под челюсть, в поисках хоть какого-нибудь, самого слабого, намёка на пульс. Там была только неподвижность.       Она замерла, не смея дышать сама, пытаясь уловить хоть шевеление грудной клетки, хоть слабый поток воздуха у рта — ничего. Ни единого вздоха. Только леденящая, серая прохлада кожи под пальцами.