Часть 13

      Найроби с силой встряхнула Прагу за плечи, но тело лишь качнулось, безжизненное и тяжелое.       — Эй? Давай же, ну! Чёрт бы тебя подрал! Ну! — судорожно шипела Найроби, обхватывая лицо Праги ладонями. Отчаяние сжимало её горло. Слёзы накапливались у неё на глазах. Она вдавила пальцы сильнее в кожу, но только стоило ей отпустить, как голова Праги упала вперед, подбородок ударился о грудь с глухим, пугающе мягким звуком.       — Ш-ш… Нет, нет, нет... — забормотала Найроби.

      Холодный бетон ангара впивается в ладони. Каждая неровность, каждая крупица пыли вдавливается в кожу. Дыхание вырывается из груди тяжёлыми, рваными клоками. Каждый вдох обжигает. Выстрелы — не снаружи, а внутри черепа режут слух. Пробивают барабанные перепонки острыми, раскалёнными гвоздями. С каждым хлопком тело выдёргивается в новой, мелкой судороге, будто по нему пропускают ток.       "Фонойоса убит. Повторяю, Фонойоса убит"             Голос звучит прямо в центре сознания. Стерильный и чёткий. Он ввинчивается в мозг. Сверлит одну и ту же точку. Мысли бьются о стенки черепа. Не находят выхода. Лишь усиливают гул.       Тело содрогается в непрерывной мелкой дрожи. Колени прижимаются к груди. Рёбра ноют, будто тяжелые камни сдавливают солнечное сплетение.       Вокруг — пустота. Невыносимая, звенящая пустота поглощает все звуки. Навязчивый гул в ушах нарастает. Заполняет собой всё пространство.       Губы. Сухие, потрескавшиеся губы шепчут одно и то же. Сначала беззвучно. Потом шёпотом. Хриплым, сбивчивым, зацикленным, как заевшая пластинка. Словно заклинают. Словно пытаются нащупать хоть какую-то реальность в этом кошмаре.       "Я его не спасла... я его не спасла... я его не спасла..."       Слова повторяются снова и снова. Каждое слово ударяет маленьким молотком по уже разбитому виску.       "Я его не спасла... я его не спасла..."       Цикл повторяется. Бетон. Выстрелы. Голос. Пустота. Конвульсии. Шёпот. Круг замыкается.       Найроби, отбросив в сторону собственную панику, ухватилась под мышки Праги и попыталась приподнять её, чтобы оторвать от ледяного каменного пола. Но тело было невероятно тяжелым, обмякшим, словно все кости растворились. Оно не поддалось, лишь безвольно проскользнуло в её руках, и Прага снова осела, ударившись спиной о стену с глухим стуком.       — Чёрт, чёрт, чёрт! — вырвалось у Найроби. Она отшатнулась, поднялась с колен, и её руки в отчаянии взметнулись вверх, вцепившись в собственные волосы. Она закрутила головой, будто физически пыталась стряхнуть кошмар, в котором оказалась. Её взгляд бегал по мрачному сводчатому потолку, по сырым стенам. Она искала ответа, помощи, хоть чего-то.

      Морской бриз бьёт по щекам. Острый, солёный, живой. Стопы чувствуют теплый песок. Каждая крупинка просеивается между пальцев ног.       Смех льется внутри. Из самой грудной клетки. Лёгкий, беззвучный, дрожащий.       Настоящее счастье теплом протекает по венам. Растекается от сердца к кончикам пальцев. Согревает изнутри как тепло камина. Дарит то самое ощущение безмятежности.       Щека чувствует лёгкое касание. Ладонь скользит по щеке. Повторяет контур скулы. Запутывается в волосах у виска. Слегка притягивает ближе. Заставляет наклонить голову назад. Тёплая улыбка отражается в глазах золотых от заката. Образовывает лучики морщинок у глаз. Таких родных, теплых, настоящих.       Губы чувствуют касание. Легкое, влажное скольжение по нижней губе. Стирается капелька морской соли. Оставляет после себя жар.       Волны касаются ног. По коже стоп разливается прохлада воды. Острая, освежающая. Мурашки пробегают по телу. Но внутри — тепло. Оно борется с прохладой и побеждает. Согревает всё тело.       Ветер сдувает волосы с лица. Смешивает пряди с пальцами.       Детский смех доносится откуда-то издалека. Вплетается в шум прибоя, в эту музыку момента.       "Хочу навечно раствориться в твоих глазах"       Голос такой родной и нежный касается души. Не звучит — просачивается сквозь кожу. Разливается тёплым потоком мёда по самым сокровенным уголкам. Улыбка на лице снова накрывается губами. На этот раз не мимолётно. Мягко. Настойчиво. С чувством полного, абсолютного права. Шёпот касается губ.       «Ты — мой единственный берег в этом бесконечном океане безумия»       Найроби дышала часто и поверхностно, адреналин колотил в висках, заставляя видеть всё в резких, почти болезненных вспышках. Она уже собралась рвануться прочь и бежать за помощью, но её взгляд, стремительно скользнувший по Праге в последний раз, зацепился и замер.       Контур сжатых губ Марии изменился лишь на долю миллиметра. Левый уголок её бледных, потрескавшихся губ дрогнул. Едва уловимое, микроскопическое движение — не спазм, а попытка раскрытия или выдоха.       Найроби рухнула на колени снова, забыв про каменную крошку, впивающуюся в кожу. Она снова схватила лицо Праги в ладони, на этот раз не тряся, а плотно прижав. Снова ощутила леденящую холодность кожи под своими тёплыми пальцами. Большие пальцы легли на скулы, указательные подтянули подбородок.       — Эй? Прага! — дыхание само собой перехватило, застряв где-то в горле.       Губы Праги не раскрылись. Они слегка, на миллиметр, разомкнулись по центру. Сухие трещинки растянулись, обнажив полоску ещё более бледной внутренней кожи. Из этой узкой щели вырвался звук. Долгий, низкий стон, похожий на мычание. Хриплый, безвоздушный, будто выдавленный из самой глубины лёгких, которым не хватало сил для крика.       — А-анд... — прошелестело из её губ. Звук застрял, оборвался на полуслове, захлебнувшись в собственной немоте.       Тонкая кожа на правом веке резко дрогнула, как от удара слабого тока. Под ней промелькнула пульсация, быстрая и нервная, и веко попыталось приподняться. На мгновение мелькнула узкая полоска мутной радужки, залитой влагой, но тотчас же, под невыносимой тяжестью, веко снова захлопнулось, будто захлестнутое тёмной волной.       Найроби не дышала. Она была сосредоточена на этом лице, на этих едва живых признаках борьбы. В глазах её самой вспыхнула дикая, неистовая надежда.       Пальцы Найроби, всё ещё лежавшие на щеке Праги, почувствовали новое движение — не рефлекторное подёргивание, а медленное, мучительное сморщивание кожи между бровями. Мышца напряглась, вырисовав тонкую вертикальную складку боли.       — Бо... — снова прошептали губы, и на этот раз звук был яснее, но наполненным страданием. — ...болит.       Это было не слово, а стон, сформулированный в слог.       — Тш-ш, молчи, — прошептала она, и её голос внезапно стал мягким, почти материнским, полным той самой железной нежности, что умела проявляться в критический миг. — Держись. Я сейчас!       Она резко подскочила с места, как пружина. Бросила последний, быстрый, оценивающий взгляд на бледную фигуру у стены — фигуру, которая больше не была просто безжизненным телом, а стала полем битвы, где шла тихая, отчаянная война за возвращение.       И затем Найроби бросилась прочь. Её ноги, цепляясь за неровности пола, вынесли её из ниши в сырой коридор. Она бежала, не оглядываясь, и каждый её удар сердца отстукивал один и тот же приказ в такт шагам.              Берлин стоял у окна, вжимаясь взглядом в пустоту за стеклом. Он не видя ни облаков, ни старых кипарисов. Его собственная надежда, которую он бессознательно, как тонкую нить, тянул всё это время, внезапно обмякла, ослабла и упала внутрь, сформировав в солнечном сплетении плотный, тяжёлый и болезненный узел.       Он прикрыл лицо ладонью, медленно проводя ею сверху вниз, будто стирая с кожи напряжение, смахивая тот навязчивый, оглушительный гул мыслей, что кружил в голове заевшей пластинкой. Он прикрыл глаза, желая, чтобы внутри черепа было так же темно и тихо, как сейчас перед веками.       Когда он открыл их, взгляд мгновенно, с болезненной резкостью сфокусировался на силуэте Найроби, метавшейся по внутреннему двору. Она бежала не просто быстро — она бежала озабоченно, порывисто, её голова резко поворачивалась из стороны в сторону, будто она выискивала кого-то в пустом пространстве.       Из соседнего крыла вышли Серхио и Палермо. Увидев её, они замерли. Найроби что-то выкрикнула, её жесты были отрывистыми и нервными: одной рукой она отчаянно показывала в сторону того самого, левого крыла; другой с силой впивалась в собственный живот, будто пыталась удержать внутри подступающую тошноту, выровнять дыхание или успокоить панику.       Моника с Денвером, гулявшие с детьми, моментально уловили волну тревоги и сделали шаг вперёд, но Серхио резким, отрезающим жестом ладони показал им оставаться на месте.       Берлин почувствовал, как всё внутри резко, до спазма, сжалось. Картинка перед глазами, ещё секунду назад статичная и серая, взорвалась калейдоскопом чёрных, стремительных образов — самых страшных картинок, которые его разум успел нарисовать за эти мучительные часы.       Он сорвался с места, не думая, движимый чистейшим инстинктом. Быстрыми, широкими шагами направился из здания, нацеливаясь в сторону левого крыла. Нагнал их уже у самой мрачной арки, ведущей в заброшенные подвалы.       — Я нашла её тут, — Найроби нервно закусывала сустав указательного пальца, её глаза были широкими, а зрачки дрожали.       Берлин, влетевший в арку, резко замер. Тело окаменело на мгновение, будто кровь в жилах превратилась в лёд, отказываясь воспринимать открывшуюся картину. Мозг Берлина, годами тренированный на мгновенную оценку обстановки, отказался складывать эти фрагменты в целое. Что-то внутри — последняя опора, последняя скрепа — рухнуло в бездну с оглушительной тишиной.       Серхио уже сидел перед Прагой на коленях в пыли. Его обычно твёрдые, точные пальцы сейчас отчётливо дрожали, когда он искал и нащупывал вену на её бледной шее.       — Пульс есть, — выдохнул он, и голос его был хриплым от сдавленных эмоций. — Слабый. Очень слабый. Но он есть.       Он отодвинул веко Праги большим пальцем. Под ним зрачок был расширен настолько, что почти полностью поглотил зелёную радужку, оставив лишь чёрную, бездонную пустоту, отражавшую тусклый свет.       Найроби, не отрываясь, грызла ноготь, её взгляд метался от неподвижного лица Палермо к склонённой спине Профессора. Берлин, услышав слова брата, тяжело выдохнул. Это не было облегчением. Это был сдавленный, болезненный звук, который не принёс покоя.       — Надо отнести её в тепло. Причём срочно, — сказал Серхио, уже подсовывая руки под безвольное тело Марии, чтобы подхватить её.       Но Берлин был быстрее. Он сделав несколько резких шагов, оказался рядом. Опустился на одно колено, решительно, но аккуратно перехватывая движение брата.       Его руки уверенно обхватили Прагу, но её тело обмякло и повисло на его крепких руках. Он поднялся, не глядя ни на кого. Лицо было каменной маской. Быстрыми, мощными шагами он направился к выходу из подземелья, унося её из этого склепа.       Найроби тревожно посмотрела на Палермо, её брови были сведены в одну напряжённую линию. Мартин коротко, почти незаметно кивнул в сторону выхода, его собственное лицо было непроницаемым. Найроби дёрнула головой, словно стряхивая оцепенение, и бросилась следом за удаляющейся фигурой Берлина и остальными.       Берлин бережно уложил её на кровать, опускаясь рядом на край. Тело Праги погрузилось в матрас безвольно, как мешок с костями.       — Вот. Всё что было, — Найроби, запыхавшись, втащила в комнату охапку одеял.       Берлин одним резким, почти выхватывающим движением перехватил их у неё. Он не просто накрыл Марию — он окутал её, методично и плотно подворачивая края под бока, создавая вокруг её мёртвенно-бледного тела тёплый, непроницаемый кокон.       — Вот ещё, — влетела Токио, протягивая сложенное тёплое покрывало. — Они как раз лежали около батареи.       Берлин молча принял их и уложил поверх, добавляя слой тепла. Остальные, обменявшись тяжёлыми взглядами, по одному покинули комнату, оставляя его наедине с Прагой. Только Серхио остался в дверном проёме, прислонившись к косяку. Его взгляд не отрывался от склонённой спины брата и неподвижной фигуры на кровати.       Берлин смотрел на лицо Марии. Кожа сохраняла смертельную бледность, отдающую в местах синеватым мраморным оттенком, сквозь который проступали тонкие, тёмные линии вен, как трещины на фарфоре. Губы, высохшие и потрескавшиеся, были сжаты в одну тонкую, безжизненную линию. В трещинках виднелись засохшие, тёмные следы крови, и на фоне синеватых губ отражались фиолетовым оттенком.       Одеяло на её груди почти не колыхалось. Дыхание было слабым, поверхностным, что его едва можно было заметить.       Берлин медленно, чтобы не потревожить, просунул руку под груду одеял. Его пальцы наткнулись на её кисть. Она была холодной. Не просто прохладной, а пронизывающе ледяной, будто вырезанной изо льда. Он обхватил её ладонью, пытаясь согреть.       И под его прикосновением едва ощутимо пальцы Марии дрогнули. Один слабый, судорожный толчок. Он сжал её пальцы сильнее.       — Она там лежала со вчерашнего дня, — тихо произнёс Берлин, не отрывая взгляда от её лица. Голос его был плоским, лишённым интонаций, но в нём висела вся тяжесть осознания. — Я даже не пытался её найти...       Серхио неслышно подошёл ближе и положил руку на плечо брату.       — Ты не знал, — сказал он мягко. — Ей сейчас нужно отогреться и она придёт в себя.       — Там температура не больше трёх градусов. Как в морге, — продолжал Берлин, словно не слыша утешений. Он говорил скорее сам с собой, констатируя страшные факты. — Если бы мы её не нашли, она бы...       Он замолчал. Слова застряли в горле, стали физически опасными. Произнести их вслух — значило сделать возможным самый страшный исход. Серхио сильнее, почти болезненно, сжал его плечо, пытаясь через эту боль вернуть его в реальность.       А Берлин под одеялом продолжал перебирать её пальцы. Его большой палец медленно тёр подушечку её ладони, пытаясь передать через кожу хоть каплю собственного тепла в эту замёрзшую плоть.       — Когда она придёт в себя, ей нужно пить. Что-то тёплое, — тихо сказал Серхио, глядя на бледный профиль Праги. Его тон был деловым, но в глубине звучала та же тревога. — Будь с ней.       Профессор выдержал паузу, и затем бесшумно вышел, неслышно прикрыв за собой дверь.       — Буду, — еле шевеля губами, выдохнул Берлин. Это слово было тихим, почти беззвучным. Оно не было ответом брату, уже ушедшему в коридор. Оно было для неё.       Мучительное ожидание, отмеряемое только тиканьем часов и собственным громким стуком сердца в ушах, переходило из минут в часы. Бледное лицо Марии под тёплой грудой одеял медленно окрашивалось неравномерными розовыми пятнами. Мелкая, частая дрожь бежала под одеялом, сотрясая её плечи и заставляя подрагивать веки. Пальцы, всё ещё зажатые в его ладони, отзывались на этот внутренний холод крошечными, судорожными подёргиваниями. Сначала мизинец совершил едва уловимое сгибающее движение, как будто пытаясь зацепиться за невидимую нить. Потом безымянный.       Берлин провёл свободной рукой по её лбу — кожа уже не была ледяной, а лишь неприятно прохладной и влажной. Он опустил ладонь на её щеку, ощущая под пальцами лёгкое, ритмичное биение челюсти — непроизвольный стук зубов, который не в силах была остановить даже глубокая бессознательность.       — Как она? — голос Найроби с порога был сдавленным, будто ей самой было холодно. Она стояла, сжимая в обеих руках кружку с кофе.       — Кажется, лучше, — ответил Берлин, не отрывая взгляда от лица Марии. Его голос был низким, монотонным, лишённым всякой уверенности. "Кажется" — это было всё, что он мог позволить себе сказать.       Найроби сделала два неслышных шага вглубь комнаты и замерла. Её глаза, полные немого вопроса, метались между его склонённой спиной и бледным профилем Праги.       — Что произошло? — спросила она уже тише, без упрёка, но с той самой щемящей тревогой, которая всегда брала в ней верх, когда дело касалось своих. — Вы поссорились? Как она… там оказалась?       Берлин на секунду поднял на неё взгляд. В его глазах мелькнуло что-то тяжёлое, невысказанное — целая буря вины, боли и леденящего стыда, которую он не мог и не хотел облекать в слова.       Этого мгновенного контакта хватило, чтобы Найроби всё поняла, и её собственное лицо исказилось гримасой сочувствия и горького осознания. Он тут же, резко, опустил глаза обратно на Марию, отрезая линию дальнейших расспросов.       — Побудь с ней, — сказал Берлин, и его голос наконец приобрёл отзвук твёрдости. — Я сейчас вернусь.       Он медленно, чтобы не потревожить, высвободил свою руку из-под одеяла, аккуратно уложив её ладонь Праги поверх покрывала. Его пальцы на мгновение задержались на её холодной коже. Он встал и вышел из комнаты. Найроби села на её место.       Холодная вода бежала по фарфору раковины ровным, гипнотизирующим потоком. Берлин стоял, опираясь руками о края, голова низко опущена.Лишь спустя долгую минуту он медленно поднёс ладонь под струю, позволив ей наполниться до краёв, и одним резким движением окатил лицо. Холод обжёг кожу, но не смыл тяжёлой пелены с сознания. Вода стекала с кончиков волос, по щекам вниз по подбородку.       — Как она?       Голос Серхио прозвучал за спиной тихо. Берлин медленно поднял голову, встретившись с отражением брата в зеркале над раковиной.       — Когда она очнётся, она не захочет меня видеть, — произнёс Берлин как непреложный факт. В нём не было ни надежды, ни сомнения.       Серхио опустил взгляд. Конечно, он это понимал. Логика событий, психология, простой человеческий опыт — всё кричало об этом. Но признавать это вслух, особенно сейчас, казалось предательством. Он лишь молча поправил очки, подтолкнув их пальцем на переносице.       — Главное, чтобы она очнулась, — тихо сказал Профессор, коротко кивнув. В зеркале их взгляды встретились ещё на секунду. Взгляд одного, полный горечи и принятия своей вины, и взгляд другого, полный бессильной тревоги и братской боли.              Тяжелые веки Праги дрогнули, с трудом размыкаясь на узкую щель. Влажный, потухший взгляд поплыл по потолку, не фокусируясь. Найроби, сидевшая в кресле у кровати, чуть подалась вперед, затаив дыхание.       — Ну что? — обеспокоенный голос Токио раздался с порога. Она застыла в дверях, вцепившись пальцами в косяк. — Там все волнуются за нее.        — Не знаю, вроде бы ход есть. Профессор сказал, что это нормально. Так и должно быть, — ответила Найроби, не отрывая глаз от лица Марии.       Они обе уставились на дрожащие черты Праги, кожу которой покрывали нездоровые красные пятна на фоне мертвенной бледности.       — У них что-то произошло? Ты не знаешь? — Найроби повернула голову к Токио, брови ее сошлись в тревожной складке. — Как она там оказалась? У нее все щеки в засохших слезах были.       — Как она вообще не свихнулась с Берлином? Вот в чём вопрос. — Токио закатила глаза, нервно проводя рукой по волосам. — Я бы его собственными руками придушила, будь мы с ним в одной комнате больше часа.       Найроби уже открыла рот, чтобы вставить свой едкий комментарий, но от Праги послышался протяжный, хриплый стон. Звук был низким, мычащим, вырвавшимся из глубины пересохшего горла.       — Эй, все хорошо... — Найроби быстро провела ладонью по одеялу, покрывавшему Прагу, жестом бессознательного успокоения. — Мы тут, с тобой. Все хорошо…       Прага медленно, с невероятным усилием, начала открывать веки. Они сопротивлялись, будто налитые свинцом, слипшиеся от слез и усталости. Затем снова задвигались, но теперь не в попытке открыться, а как будто следя за чем-то под ними.       — Нет... — выдохнула она, и это было не слово, а стон отчаяния, адресованный кому-то в её мире. — ...не там...       Глазные яблоки закатились, потом медленно скатились вбок. Она что-то видела в своем сознании.       После нескольких мучительных попыток веки наконец наполовину приоткрылись.       Мир перед глазами плыл, распадаясь на черные и белые пятна, лишенные формы и смысла. Она попыталась разомкнуть губы, покрытые сетью трещин.       — Во... воды... — хриплый, сорванный шепот вырвался из ее пересохшего горла. — Све... свет.       — Токио, закрой шторы, — коротко скомандовала Найроби, сама наклоняясь к Праге ближе. Токио одним резким движением дернула тяжелую портьеру, отсекая поток слепящего дневного света. Комната погрузилась в мягкий, успокаивающий полумрак.       Спустя какое-то время Прага уже могла приоткрывать веки с меньшим усилием, но глаза ее оставались полуприкрытыми, а мир за ними — мутным и расплывчатым.       Найроби, сидя на краю кровати, приподняла корпус Марии, и осторожно поила её тёплым чаем с ложки.       — Как ты нас напугала, подруга, — Найроби покачала головой, поднося к ее губам еще одну ложку. Ее голос был непривычно мягким, почти нежным.       Прага тяжело выдохнула и с усилием сглотнула чай. В груди что-то остро сжало ребра, и она поморщилась от внезапной боли. В этот момент в дверном проеме возникли фигуры Профессора и Берлина. Серхио прошел внутрь, его лицо было сосредоточенным. Берлин же застыл на пороге, будто невидимая стена преграждала ему путь. Что-то — страх, вина, ужас перед возможной реакцией — не давало ему сделать шаг вперед. Он боялся, что один его вид может стать для нее новым ударом.       Найроби бросила на них быстрый, оценивающий взгляд, затем снова повернулась к Марии.       — Как ты там вообще оказалась?       — Найроби, — мягко, но твердо вмешался Серхио, подходя ближе к кровати. — Думаю, сейчас не время для расспросов. Дай ей восстановиться.       Берлин, стоявший в дверях, сжал челюсть. Палец на руке, лежавшей вдоль тела, предательски дрогнул мелкой судорогой. В горле першило, застрял сухой, болезненный ком. Он попытался сглотнуть, но вместо кашля издал лишь короткий, хриплый звук, сбивая сухость силой воли.       — Я... я не... я не помню... — прошептала Прага, ее голос был слабым и растерянным.       Серхио тут же перевел напряженный взгляд на брата. Тот инстинктивно выпрямил спину, подняв подбородок, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля.       — А что ты последнее помнишь? — не унималась Найроби, наклоняясь ближе и сводя брови.       — Найроби, — голос Серхио прозвучал уже строже, с оттенком нетерпения. — Мне кажется, сейчас неподходящее время для этого.       — Я... я не... не знаю.. — Мария прикрыла веки, с трудом морщась от усилия. — Голова... все болит.       Прага снова открыла глаза. Мутный взгляд блуждал по комнате.       — Андрес... — выдохнула она, и на этом имени Серхио снова резко посмотрел на брата.       Берлин стоял как статуя. Его спина была неестественно прямой, а подбородок задран так высоко, что, казалось, вот-вот хрустнут позвонки.       — Где... где Андрес...? — Прага с огромным усилием повернула голову на подушке. Её мутный, не сфокусированный взгляд медленно проплыл по комнате и наконец выловил его фигуру, застывшую в дверном проеме.       — Вас просят, — Найроби встала, разводя руками в широком, почти театральном жесте приглашения к кровати. — Андрес де Фонойоса.       Берлин оторвал подошвы от пола. Он бросил быстрый, острый взгляд на Найроби, затем, проходя мимо Серхио, встретился с ним глазами — в этом мгновенном контакте читались тревога, вопрос и глухое предостережение. Но Найроби, не дав Профессору ничего сказать, решительно взяла его под локоть и мягко, но настойчиво вытолкала из комнаты, следом за собой уводя и Токио. Дверь за ними прикрылась.        Берлин осторожно, как будто приближаясь к спящему зверю, присел на край кровати. Он смотрел в её поблёкшие, стеклянные глаза, в которых почти не осталось привычного огня.       Её рука, лежавшая поверх одеяла, слабо дрогнула в его сторону. Пальцы беспомощно пошевелились, пытаясь нащупать его. Он тут же накрыл её ладонь своей — широкой, теплой, чуть дрожащей.       Она прикрыла глаза, сделав глубокий, прерывистый вдох, насколько позволяли изнеможённые легкие.       — Не ухо... не уходи... пож... пожалуйста... — её шепот спотыкался, губы задрожали. — Мне... тем... мне темно здесь... холодно...       И тогда из-под сомкнувшихся ресниц, медленно, против её воли, выкатилась одна-единственная слеза. Она проложила блестящую дорожку по бледной, ещё холодной коже и исчезла, скатываясь по подбородку.       Берлин почувствовал, как всё внутри него сжалось. Он чуть сильнее сжал её пальцы в своей ладони, пытаясь передать через это прикосновение всё, что хотел и мог. Он почувствовал, как её рука под его ладонью слабо, почти рефлекторно, попыталась ответить на это пожатие, обвить его пальцы, но сил не хватило. Рука безвольно обмякла в его руке, оставаясь лишь холодным, хрупким предметом, который он боялся сломать.       — Не уйду…