Часть 1: Дрейфование

По веснушчатым щекам юного Изуку Мидории катились тихие слёзы, пока он в одиночестве шёл по извилистой дороге в своём районе. Сумерки становились всё длиннее, а вместе с ними удлинялись и тени. В воздухе чувствовался холодок, возможно, надвигался дождь, но облаков не было, и солнце спокойно садилось, не скрываясь за облаками. Крошечный мальчик слегка поежился от холода и быстро оглянулся через плечо, не ожидая ничего и получая соответствующее вознаграждение. Миниатюрный и щуплый даже для своего возраста, Изуку казался почти забытым в угасающем свете. Его бросили друзья, по крайней мере так называемые друзья. Сето и Харуно всегда были скорее друзьями Кацуки, чем Изуку. Однако первым убежал Кацуки. За последние несколько месяцев что-то изменилось в его друге детства, и Изуку знал, с чего всё началось. С тех пор как он начал пускать взрывы из ладоней, Кацуки стал ещё более уверенным в себе и дерзким. Он всегда считал их лучшими друзьями, но что за друг бросил его вот так? Мало того, в последнее время он стал называть его новым прозвищем — Деку, и, словно для того, чтобы растравить рану, это проклятое имя действительно прижилось. И всё же, несмотря на всё это, он был уверен, что всё наладится, как только проявится его причуда. Ему было всего пять лет, а Изуку уже ощущал на себе всю тяжесть давления со стороны сверстников. Он был последним в классе, у кого ещё не проявилась хоть какая-то причуда, хотя мать постоянно уверяла его, что он просто поздно расцвёл и что его причуда проявится со временем. Тем не менее у всех в его классе были такие удивительные причуды, а он был просто… лишним. Ребенком, которому приходилось сидеть в стороне, пока все остальные весело играли со своими крутыми новыми способностями. Кацуки был его единственным настоящим другом, а теперь, из-за отсутствия у него причуды, даже этот друг отдалялся от него. Нет. Он вскинул голову и вытер рукавом отвратительную смесь соплей и слез. Всемогущий никогда не плакал и не жаловался, и если Изуку собирался однажды стать великим героем, то он должен был быть таким же большим и храбрым, как Всемогущий! Словно для того, чтобы вселить смелость в свое юное сердце, Изуку громко рассмеялся тремя короткими, воинственными взрывами. — Привет, малыш. Мальчик замер на месте и повернул голову. Из тёмного, мрачного переулка слева от него вышел мужчина, и почти сразу же мальчика окутал запах. Смесь немытого пота, гниющего мяса и чего-то ещё, такого же мускусного, от чего его слегка затошнило. Чуть зеленоватая, дряблая кожа мужчины была покрыта оспинами, а местами даже желтела, его глаза скрывались за очками в толстой оправе, а каштановые волосы были плохо подстрижены. Его одежда — грязные джинсы и чёрная футболка — казалась засаленной и нестиранной на его полном теле. — Тебя подвезти до дома? Детям твоего возраста не следует гулять так поздно. Изуку прижал руки к груди в детской защитной позе: — Я-я в порядке, с-сэр. Что-то в его животе сжималось в комок и подсказывало ему, что нужно уйти. Однако Изуку был слишком молод, чтобы прислушиваться к инстинктам, и остался на месте, надеясь, что мужчина просто примет его ответ. К его растущему ужасу, мужчина начал приближаться к нему. Изуку тут же попятился, его короткие ноги едва поспевали за шагами мужчины. Вонючий взрослый что-то говорил, но слова уже терялись на фоне страха Изуку. — Не волнуйся, я знаю твоего отца, мы быстро вернёмся домой. — Н-нет! — Изуку пошатнулся, и наконец его ноги начали нормально его слушаться. Он развернулся и бросился прочь от приближающегося хищника. Он опоздал. Ужас сковал его по рукам и ногам, а неопытность лишила дара речи. Ребёнок почувствовал, как одна рука схватила его за предплечье, а другая — за талию. До него донёсся невыносимый запах гниющей плоти, и его желудок тут же отреагировал, извергнув всё, что было внутри, на толстые руки мужчины. Он ощущал подавляющую силу хищника, его жёсткую, ужасную хватку, и его сердце наполнила паника, которой не должен знать ни один ребёнок. — Ах! Ты отвратительный мелкий засранец! — чья-то рука зажала ему рот, и его потащили дальше в переулок. — Ты за это заплатишь! Таких детей, как ты, нужно наказывать! Изуку не мог дышать. Его сердце бешено колотилось в груди, а лёгкие горели, пытаясь втянуть хоть немного воздуха. Его резко развернули, и он ещё больше расширил глаза, увидев, куда его несут. К грязному, слегка ржавому чёрному фургону. Задняя дверь была открыта. Внутри лежал испачканный матрас. Перед глазами у мальчика всё плыло, и где-то на заднем плане он слышал, как мужчина выплёвывает ругательства с потрескавшихся губ. Ужасный вкус прикосновений этого человека ощущался во рту Изуку как нечто токсичное и почти ядовитое. Перед глазами у него темнело по мере того, как фургон подъезжал всё ближе, а дверь оставалась открытой и манила, как пасть ямы, из которой ему никогда не выбраться. Именно в этот момент должен был появиться герой. Именно в этот момент Всемогущий должен был спуститься, чтобы остановить этого ужасного человека и спасти его. Но никого не было. Целый мир героев, и ни один не мог прийти ему на помощь. Он должен был спасти себя. Эта мысль каким-то образом пробилась в его затуманенный страхом разум. Всемогущий даст отпор, поэтому и он должен дать отпор. Зажмурившись, чтобы не видеть надвигающуюся темноту, он извивался и вырывался, как разъярённый кот, в руках мужчины, нанося удары крошечными кулачками и пинаясь крошечными ножками. Внезапно он вырвал рот из руки мужчины и отчаянно закричал: — НЕТ! НЕТ! ОТПУСТИ МЕНЯ, НЕТ! — ЗАТКНИСЬ! — взревел хищник, внезапно начав бороться с крошечным ребенком на руках. Изуку чувствовал, как внутри него что-то поднимается. Что-то бурлит, что-то кипит, что-то, что он не может контролировать. Что-то проносится по его рукам, ногам, голове, мозгу и сердцу. — УХОДИ, УХОДИ, УХОДИ! Что-то ужасное. — ПРЕКРАТИ ДРАТЬСЯ, МАЛЕНЬКИЙ УБЛЮДОК... Жар внутри него разгорался всё сильнее и сильнее, прожигая кожу и требуя выхода. Ярость, подобной которой он никогда не испытывал, сила, которую невозможно было остановить, тьма, которая поглотила его. Изуку открыл глаза и посмотрел на вонючего, гнилого человека. Убийственное выражение на лице мужчины сменилось неподдельным ужасом. — О нет... А потом остались только огонь и кровь. •••• Изуку не спал. Он никогда не спал. Его сон всегда прерывался внезапными, резкими провалами в сознание, из-за которых и без того нервный юноша подпрыгивал в постели, хватался за простыни и тяжело дышал, широко раскрытыми глазами глядя в потолок. Он садился быстрее, чем следовало бы садиться в понедельник утром, и оглядывался по сторонам. Ничего не было. Ничего не было, как всегда. Только его комната, увешанная памятными вещами, связанными с Всемогущим, которые можно собрать только за целую жизнь. Всё было хорошо, всё было нормально. Изуку провёл рукой по влажным от пота волосам, а затем медленно свернулся калачиком на кровати, подавляя желание закричать на самого себя. Подросток медленно взял себя в руки, поднялся и, тихо шаркая, направился в ванную. Он, не раздумывая, включил свет в ванной и резко вдохнул, увидев в раковине шипящую на него рогатую змею. Он крепко зажмурился и вцепился рукой в дверной косяк. Вдох, выдох, вдох, выдох. Змеи не было. Змеи никогда не было. Змеи никогда не было. Он медленно открыл глаза. Всё это было у него в голове. Как обычно. Он сглотнул, чтобы унять напряжение, и продолжил. Его утренний распорядок был действительно привычным и расписанным почти до секунды. Это было жизненно необходимо, иначе, возможно, он не смог бы вставать с постели по утрам. Принять душ. Расчесать волосы. Надеть одежду. Почистить зубы. Выплеснув ополаскиватель для полости рта в раковину, он посмотрел в зеркало и замер. Бледная кожа была усеяна крупными веснушками, под усталыми, измученными глазами нависали тяжёлые мешки, а чёрные волосы, которые почему-то казались зелёными на кончиках, беспорядочно торчали во все стороны. Длинные, неприятные, уродливые линии обожжённой кожи пересекали его лицо, проходили между глазами, а затем спускались по щекам и тянулись вдоль всего тела, как железная дорога. Руки, ноги, даже пальцы на руках и ногах. Не было ни единого участка кожи, который не был бы изуродован ужасными, неровными линиями ожогов, пересекавшимися на его худощавом теле. Подарок от существа. Он выглядел больным. Он выглядел так, будто ему нужно было излить свои чувства близкому другу. Он выглядел так, будто у него вот-вот случится нервный срыв. Он едва не ухмыльнулся, глядя на себя. «Психическое расстройство — вот было бы здорово». Остаток утра прошёл так же, как и почти все остальные утра в жизни Изуку: он подошёл к кухонному столу и съел завтрак, который приготовила для него мама. Как только он закончил есть, она протянула ему маленькую оранжевую бутылочку с таблетками, которую он взял с усталой улыбкой. Одна таблетка во время еды каждое утро. До конца его жизни. Ещё один замечательный подарок от существа. Приняв лекарство, Изуку встал, направился к входной двери, механически попрощался с матерью и вышел. Оказавшись на улице, он надел наушники и включил подкаст, чтобы скоротать дорогу до школы. «Плыть по течению» — подходящее описание того, как Изуку проводил большую часть своего бодрствования. Однако это было лучше, чем альтернатива, и он это знал. Без лекарства, которое притупляло его чувства почти до полной неподвижности, он был бы не более чем напуганным человеком, который боится всего, что... Нет, сейчас нет смысла об этом думать. Ему ещё предстояло пережить старшую школу. Изуку шёл в школу один. Он держал руки на лямках рюкзака, а его голова была опущена к земле. Время от времени кто-то задевал его плечом, проходя мимо. Кто-то случайно, а кто-то намеренно. Войдя в класс, он с сожалением снял наушники и посмотрел на свою парту. Сегодня там была новая записка, в которой говорилось: «Урод, иди домой». Изуку устало улыбнулся: прошло почти десять лет, а они так и не придумали ничего, хотя бы немного оригинального. Подросток занял своё обычное место у окна и начал делать пометки о героях в своём блокноте. Обычно он садился ближе к двери, чтобы в конце дня сбежать от Кацуки, но свет над его головой перестал работать, и он попросил переселить его. Вскоре этот свет тоже перестал работать, но, по крайней мере, он мог делать пометки при естественном освещении. Пока другие ученики рассаживались по местам, Изуку сгорбился и постарался стать как можно менее заметным. Ученики разговаривали, учитель преподавал, но для подростка всё это было как в тумане. Всё это проплывало мимо его затуманенного лекарствами сознания. Казалось, это был ещё один обычный день. Однако отключение от внешнего мира не всегда было к лучшему. Пока оно молчало, он игнорировал большую часть того, что происходило вокруг. В том числе и тогда, когда он оставался один в классе, где было всего три человека. Три человека, от которых Изуку обычно убегал. Он делал заметки в одной из своих многочисленных записных книжек, в тринадцатой по счёту, во время обеда, когда слушал интервью между одним из своих любимых подкастеров и восходящей звездой танцевальной индустрии Бореалем. — Эй, ПРИДУРОК. — Рука так резко опустилась на стол, что Изуку даже не успел среагировать, и, наверное, к лучшему.Существо не любило резких движений. Подняв усталые глаза, он встретил холодный, жестокий взгляд Кацуки, который выглядел особенно взбешённым из-за чего-то, и у Изуку было ужасное предчувствие насчёт того, из-за чего именно. — Какого хрена ты творишь, Деку? — Холодные слова Кацуки ударили его под дых. — Я... я не понимаю, о чём ты говоришь! Я... я просто... — ТЫ, СУКИН СЫН, — рявкнул на него Кацуки, поднимая руку, словно собирался швырнуть Изуку в соседнюю комнату. — Я слышал, как учителя разговаривали. Ты ведь подаёшь документы в Юэй, не так ли? — Я-я- — у него внезапно скрутило живот, но что ещё хуже, многочисленные шрамы на его теле начали нагреваться, и он с трудом подавил желание ударить себя по руке. Кацуки наклонился ещё ниже. — Ты ведь понимаешь, что только я могу поехать в Юэй, верно? — Н-н-ну, никто не говорил, что я не могу подать заявку, я имею в виду, что два человека могут... — Ответ неверный — заявил Кацуки, как судья, после чего протянул руку и разрушил парту Изуку, словно она была сделана из бумаги, мгновенно выбросив его из-за стола. Изуку рухнул на пол класса, как особенно неуклюжий мешок с картошкой, и остановился у ног двух приспешников Кацуки, Сето и Харуно, которые оба посмеивались над дрожащим юношей. Они были как личные цепные псы Кацуки: ловили каждое его слово, подчинялись каждой его команде, смеялись над всеми его дурацкими шутками. Изуку не ненавидел их, он не был уверен, что вообще может кого-то ненавидеть, кроме себя, но они ему точно не нравились. Сето, толстый и бесформенный, с парой кожистых крыльев, и Харуно, вечно в кепке задом наперёд, что было совсем не круто, вечно с мерзкой ухмылкой, вечно с длинными извивающимися пальцами. На него упала тень от Кацуки, и Изуку вскарабкался обратно на стену, надеясь, что они просто уйдут, пока оно не разозлилось ещё больше. — П-пожалуйста, Каачан, я... — Ты, блядь НИЧТОЖЕСТВО, Деку! Ты думаешь, что сможешь подобраться достаточно близко, чтобы хотя бы лизнуть чёртовы ворота UA? — Кацуки ударил кулаком по раскрытой ладони, отчего полетели искры и повалил дым. — У тебя бесполезная причуда, которая только и делает, что сжигает тебя и портит лампочки. Чёртов фантазёр. Изуку почувствовал, как внутри него что-то зашевелилось. Цвета вокруг него стали ярче, контрасты света и тени заиграли новыми оттенками. По его шрамам пробежал жар, словно от медленно разгорающегося пламени. Он сжал кулак и отчаянно попытался взять себя в руки, подавляя существо всеми силами. К сожалению, это означало, что он не ответил Кацуки, и тот разозлился. Быстрый удар ногой пришёлся Изуку в живот, и он на секунду потерял дар речи. — ЭЙ! ПРИДУРОК! Я с тобой разговариваю! Изуку с трудом смог вдохнуть полной грудью, как вдруг блондин отпустил его. На мгновение ему удалось глотнуть воздуха, прежде чем рука Кацуки схватила его за рубашку и подняла, прижав к стене. Рука Кацуки легла ему на плечо. Боль начала разливаться по его коже от одного прикосновения Кацуки. Он почти привык к этому чувству, но всё равно каждый раз было больно. Блондин ухмыльнулся, как акула, и заявил — Я сегодня в хорошем настроении, так что пощажу тебя. Если ты пообещаешь не подавать заявление в Юэй, я лишь слегка надеру тебе задницу. Изуку был разным, но трусом он не был. По крайней мере, когда дело касалось его мечты. Его взгляд стал жёстче, несмотря на то, что зрение обострилось, как у плохо настроенного телевизора, и он стиснул зубы, зная, что через секунду окажется в буквальном смысле в мире боли — Никогда. Очевидно, это был не тот ответ, который искал Кацуки, а может, и тот. Трудно было понять, чего именно добивался Кацуки, задавая такие наводящие вопросы. Кулак ударил Изуку прямо в живот, и у него снова перехватило дыхание. Изуку скорчился от боли и отчаянных попыток подавить то, что двигалось внутри него. Тьма дразнила его сердце, угрожая затопить разум, жар разливался по его рукам, ногам, груди. Всегда одни и те же пути, всегда одни и те же жгучие раны, всегда одна и та же раскалённая добела боль. И тут он услышал его, первый голос за весь день. Едва различимый шёпот, похожий на тысячу голосов, кричащих, плачущих, стонущих, умоляющих, от которых по коже бежали мурашки ужаса. "Трус" На его глазах выступили слёзы. Он ненавидел себя. — Какой же ты грёбаный жалкий мешок с дерьмом, Деку, — Кацуки присел на корточки рядом с ним, когда Изуку коснулся лбом пола. Возможно, Кацуки думал, что тот испытывает слишком сильную боль, и если так, то это была полезная маска, скрывающая тот факт, что он впивался ногтями в ладонь, чтобы не дать чему-то внутри него просто разорвать его тело. — Даже надрать тебе задницу скучно. Вот тебе совет. Поднимись по лестнице на крышу и спрыгни, потому что угадай что, — и он наклонился вперёд, чтобы злобно прошептать что-то на ухо Изуку. — Я — единственное стоящее, что когда-либо выпускала эта школа. Ты буквально ничто. Умри и вернись в качестве кого-то полезного. "Грешник. Грязный грешник." — С-стой! — Изуку ещё сильнее зажмурился, свернулся калачиком и взмолился ко всем богам, которые его слушали: пусть это поскорее закончится. Кацуки фыркнул и встал. — Ну же, придурки, пойдёмте. — Ты же не собираешься поджечь ему волосы? Это было забавно, помнишь? — Толстозадый, заткни свой тупой рот, — рявкнул Кацуки, распахнув дверь. — Я голоден. И с этими словами они ушли. Медленно, с болью в теле мальчик взял себя в руки. Тяжёлое дыхание успокоило существо, его шрамы перестали гореть, и он, свернувшись калачиком, зарыдал, снова и снова жалея, что родился не таким, как все. Даже если бы он светился оранжевым, или у него были бы глаза-бусинки, или что-то ещё, что угодно, даже отсутствие причуд было бы лучше, чем это. Шепотов больше не было. Они случались только тогда, когда оно просыпалось, или иногда, очень редко, поздно ночью или рано утром, до того как он принимал лекарство. Тихонько, в одиночестве, сидя в классе, Изуку поднялся на ноги, подошёл к своим разбросанным вещам и поблагодарил судьбу за то, что на этот раз они не украли его вещи. К тому времени как он вышел из школы, территория была пуста, и он, как всегда, был один. Он пошёл не по обычному маршруту, а решил, что не хочет никого видеть, и поэтому свернул на более тихую и безлюдную тропинку. Меньше шансов увидеть Кацуки и его прихвостней. Меньше шансов увидеть кого-либо. Так что, возможно, если бы он закричал от боли, никто бы его не услышал. Так было лучше. Пока эта штука не вылезет из его кожи, никому не придётся страдать. Лучше бы он страдал, это было бы правильно, героически правильно. Когда он поступит в академию, он сможет научиться правильно использовать эту штуку под руководством опытных преподавателей и стать героем, который сможет вселять уверенность и бесстрашие в других. А до тех пор, ему остаётся только терпеть удары, оскорбления и изоляцию. Так он говорил себе по дороге, повторяя одну и ту же старую ложь. Так было лучше. Он был уже на полпути к подземному переходу, поглощённый мыслями о том, насколько паршива его жизнь, когда позади него раздался голос, пробившийся сквозь тихую болтовню подкаста в его наушниках. — Довольно тощий, но сойдёт. Он повернул голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как из канализационного люка поднимается стена зелёной слизи. Как ни странно, он успел произнести всего одну фразу, прежде чем смерть обрушилась на него, как студенистая приливная волна. — Должно быть Бог, действительно ненавидит меня