Глава 5.5. Побег

Дверь кафе хлопнула за их спинами. ‎ ‎Мэнди выдохнула — она даже не заметила, что задерживала дыхание всё время, пока они шли к выходу. Честер шёл рядом, сунув руки в карманы джинсов. Без толстовки. Он оставил её в кафе на спинке стула. ‎ ‎— Эмз нас убьёт, — сказала Мэнди, когда они отошли на достаточное расстояние. ‎ ‎— Она нас уже похоронила в своём блоге, — ответил Честер. — Не успели выйти — а там уже пост «ПОБЕГ ВЕКА». ‎ ‎Мэнди машинально достала телефон. Действительно. Эмз выложила фото пустого столика с подписью: «Они сбежали. Я в трауре. Кто найдёт — получит приз». Под фото было уже три тысячи комментариев. ‎ ‎— Она ненормальная, — сказала Мэнди, убирая телефон. ‎ ‎— Мы тоже ненормальные, раз согласились на это, — Честер кивнул назад, на кафе. ‎ ‎— Я не соглашалась. Меня втянули. ‎ ‎— И меня. — Он помолчал. — Но я всё равно пришёл. ‎ ‎Мэнди не нашлась, что ответить. ‎ ‎Они шли по пустому школьному коридору. Все нормальные люди уже разошлись по домам или сидели в кафе и глазели на них. Здесь, вдали от света, было тихо и прохладно. ‎ ‎— Холодно? — спросил Честер, заметив, как она поёжилась. ‎ ‎— Нормально. ‎ ‎— Врёшь. ‎ ‎Он снял толстовку — на этот раз ту, что была на нём, чёрную, с потёртыми рукавами — и протянул ей. ‎ ‎— Ты уже одну забыл в кафе, — напомнила Мэнди. ‎ ‎— У меня их много. Дома целая гора. Я коллекционирую. ‎ ‎— Толстовки? ‎ ‎— Проблемы. — Он сунул толстовку ей в руки. — Надень, а то мне будет стыдно, что я свидание сорвал и девушка замёрзла. ‎ ‎— Это не свидание. ‎ ‎— А что? ‎ ‎Мэнди не ответила. Она надела толстовку. Она пахла мятой и чем-то сладким — леденцами, наверное. Было тепло. ‎ ‎— Так лучше? — спросила она. ‎ ‎Честер посмотрел на неё. Толстовка была ему велика, а ей — огромна. Рукава свисали ниже пальцев, и Мэнди подворачивала их, как ребёнок. ‎ ‎— Ужасно, — сказал Честер. — Ты похожа на мешок. ‎ ‎— Спасибо. ‎ ‎— Не за что. ‎ ‎Он улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему, не тем слабым движением губ, а всей кривой, веснушчатой улыбкой, от которой Мэнди хотелось одновременно ударить его и засмеяться. ‎ ‎— Пойдём, — сказал он и пошёл вперёд, в сторону школьного двора. ‎ ‎— Куда? ‎ ‎— Гулять. Ты же не хочешь обратно в кафе? ‎ ‎Мэнди вздохнула и пошла за ним. ‎ ‎Сзади, из кафе, донёсся приглушённый голос Эмз: ‎— ОНИ УШЛИ В ТЕМНОТУ! ЭТО КОНТЕНТ! ВИЛЛОУ, БЕРИ ТЕЛЕФОН! ‎ ‎— Бежим? — спросил Честер, не оборачиваясь. ‎ ‎— Бежим, — согласилась Мэнди. ‎ ‎Они свернули за угол и выскочили на школьный двор, где фонари только зажглись, а воздух пах сентябрём и свободой. ‎ ‎Эмз осталась позади. С телефоном. С обидой. И с пятьюдесятью тысячами подписчиков, которые сейчас писали в комментариях: «ГОНИТЕСЬ ЗА НИМИ». ‎ ‎Но гнаться никто не стал. ‎ ‎И они остались вдвоём. ‎ ‎--- ‎ ‎‎Они выбежали на школьный двор, когда фонари только зажглись. ‎ ‎Свет был жёлтым и мягким. Сентябрьский ветер трепал волосы, гнал по асфальту сухие листья. Кафе осталось далеко позади, голос Эмз стих, и теперь была только тишина. И они. ‎ ‎Мэнди перевела дыхание и только сейчас заметила, что всё ещё держится за край толстовки Честера — той самой, которую надела пятнадцать минут назад. Она отдёрнула руку, но Честер, кажется, не обратил внимания. Или сделал вид. ‎ ‎— Холодно? — спросил он, глядя вперёд. ‎ ‎— Нормально, — соврала Мэнди. В одной его толстовке поверх тонкого свитера всё равно было прохладно, но она скорее отрезала бы себе язык, чем призналась. ‎ ‎— Врёшь, — сказал Честер так же, как в коридоре. Он остановился и посмотрел на неё. — Ты всегда врёшь, когда дело касается тебя. ‎ ‎— А ты всегда врёшь, когда дело касается тебя, — парировала Мэнди. — Мы квиты. ‎ ‎Честер усмехнулся. Достал из кармана джинсов леденец — мятный, в зелёной обёртке, — и замер, глядя на него. ‎ ‎— Ты же говорил, что сегодня без леденца, — заметила Мэнди. ‎ ‎— Говорил. — Он покрутил леденец в пальцах, но разворачивать не стал. — Это так… на всякий случай. Если вдруг станет слишком трудно. ‎ ‎— Трудно — что? ‎ ‎— Быть серьёзным. ‎ ‎Он сунул леденец обратно в карман. Мэнди проследила за движением и почему-то выдохнула. ‎ ‎Они пошли дальше. Двор был пуст — все нормальные люди уже разошлись по домам. Только фонари горели ровными рядами, и их свет ложился на асфальт жёлтыми кругами. ‎ ‎— Ты знаешь, — начал Честер, не глядя на неё, — я вчера хотел извиниться. По-нормальному. Без шуток. ‎ ‎— За что? ‎ ‎— За всё. За розы. За рисунки. За то, что бесил тебя. ‎ ‎— Ты меня бесил, — сказала Мэнди, и в её голосе не было злости. — Но ты меня и смешил. Иногда. ‎ ‎Честер резко остановился. Мэнди сделала шаг и тоже замерла, обернувшись. ‎ ‎— Ты смеялась? — спросил он. У него был такой вид, будто она сказала, что луна сделана из сыра. — Ты. Мэнди Кэндис. Президент школьного совета. Смеялась над моими шутками? ‎ ‎— Не при тебе, — призналась Мэнди. — Джанет говорила, что я улыбалась, когда ты не видел. ‎ ‎Честер смотрел на неё во все глаза. Леденец в кармане, видимо, забылся. ‎ ‎— Покажи, — попросил он. ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Улыбку. Сейчас. Хочу увидеть. ‎ ‎— Нет. ‎ ‎— Почему? ‎ ‎— Потому что ты просишь, — отрезала Мэнди, но уголки её губ предательски дрогнули. ‎ ‎Честер заметил. Конечно, заметил. Он всегда всё замечал — просто делал вид, что нет. ‎ ‎— Ладно, — сказал он, не настаивая. — Тогда просто постоим? ‎ ‎Мэнди не ответила. Она повернулась и пошла дальше, к скамейке под старым дубом в глубине двора. Честер молча пошёл следом. ‎ ‎Они сели на скамейку. Не близко — на расстоянии вытянутой руки, но и не далеко. Так, что если бы кто-то захотел, мог бы дотронуться. ‎ ‎Никто не дотрагивался. ‎ ‎— Мэнди, — сказал Честер тихо, глядя на фонарь напротив. ‎ ‎— Мм? ‎ ‎— Я не знаю, что с тобой делать. Я привык, что люди или смеются надо мной, или злятся. А ты… ‎ ‎— А я что? ‎ ‎— Ты просто сидишь. И смотришь на меня. И я не знаю, что это значит. ‎ ‎Мэнди смотрела на его профиль. Красно-малиновые волосы шевелились на ветру. Веснушки на носу казались ярче под жёлтым светом. Он не смотрел на неё — впервые за всё время смотрел куда-то в сторону, будто боялся встретиться глазами. ‎ ‎— Это значит, — сказала она медленно, подбирая слова, — что я пытаюсь понять. Какой ты, когда не притворяешься. ‎ ‎Честер медленно повернул голову. Их взгляды встретились. ‎ ‎— А если я не знаю, какой я без притворства? — спросил он. ‎ ‎— Тогда узнаем вместе. ‎ ‎Тишина повисла между ними. Где-то вдалеке лаяла собака. В кафе, оставшемся за спиной, всё ещё горел свет, но оттуда не доносилось ни звука — Эмз, видимо, смирилась с потерей. ‎ ‎Честер смотрел на Мэнди. Долго. Так долго, что она начала считать удары сердца. Один. Два. Три. Четыре. ‎ ‎Потом он медленно — очень медленно — достал из кармана тот самый леденец. Мятный. Развернул. Сунул в рот. ‎ ‎— Так тебе проще? — спросил он, и голос прозвучал хрипловато. ‎ ‎Мэнди посмотрела на него. Леденец торчал изо рта так же, как в тот первый день в коридоре перед кабинетом директора. Но сейчас в этом не было ничего наглого или вызывающего. Это было похоже на спасательный круг — то, за что он держался, когда не знал, что делать. ‎ ‎— Нет, — честно ответила Мэнди. — Ты с ним такой же непонятный. Но… привычнее. ‎ ‎Честер усмехнулся — впервые за весь вечер по-настоящему, не тем слабым движением губ, а всей своей веснушчатой, кривой, дурацкой улыбкой. ‎ ‎— Иди сюда, — сказал он и протянул руку. ‎ ‎Не для того, чтобы держать за руку. Просто так. Ладонью вверх. Как в кабинете директора месяц назад. Как тогда, когда они заключили пари, которое никто из них не выиграл. ‎ ‎Мэнди посмотрела на его ладонь. Грязноватую. С обкусанными ногтями. Со следами от маркера — кажется, он сегодня рисовал что-то на перемене, и чернила въелись в кожу. ‎ ‎Такая же, как в первый день. ‎ ‎Она не взяла её. ‎ ‎Честер не убрал. ‎ ‎— Ты не готов, — сказала Мэнди, и голос её дрогнул. — И я не готова. ‎ ‎Честер помолчал. Потом убрал руку — медленно, без обиды. Сунул её в карман вместе со свободной рукой. ‎ ‎— Ладно, — сказал он. — Тогда просто постоим? ‎ ‎— Сидим, — поправила Мэнди. — Мы сидим. ‎ ‎— Тогда просто посидим. ‎ ‎Они сидели на скамейке под старым дубом. В метре друг от друга. Под жёлтыми фонарями. Честер жевал леденец, Мэнди смотрела на звёзды, которых почти не было видно из-за городского света. ‎ ‎Ничего не происходило. ‎ ‎Но ничего и не заканчивалось. ‎