Над степью

Я отдал бы жизнь Отчизне, попавшей в беду. Цао Чжи *** — Тэлэг! Дурак! Дурак! — мальчишки гурьбой бежали следом, кидали в Ханя комья сухой грязи, кизяки и овечьи катышки. Хань закрывался рваным рукавом и хныкал. У них в становище жил когда-то сумасшедший старик, за которым Хань так же гонялся с толпой сверстников, потому и знал, как себя вести. Злости он не испытывал: сам выбрал унижение. Быть дураком безопасно. Мальчишки бежали следом, и Хань знал, чего они ждут. Тут где-то, рядом с юртой бабки Цэцэг, он положил палку. Хань сделал вид, будто споткнулся. Раздался взрыв хохота. Он подобрал палку и, округлив глаза, зарычал, кинулся на мальчишек. Те с визгом разбежались врассыпную. Хань уронил палку в траву и засеменил к юрте. Бабка Цэцэг молола просо, неторопливо вращая ручку жерновов. — Ребят пугаешь? — спросила она строго. Хань замычал, замахал руками: — Они обижа-а-а-ают! — А вот я тебя ночевать не пущу, — бабка Цэцэг посмотрела на него, прищурясь. Хань притворился испуганным, повалился на колени: — Пусти, пусти! Я темноты боюсь! Они первые начали! — Да так им и надо, — спокойно отозвалась Цэцэг, потрепала Ханя по голове. — Бедняга… Родился ты таким, или жизнь таким сделала? — вздохнула горько. — Вставай, чего валяешься? Поди воды принеси. Будем лепешки печь. Хань взял бурдюки и отправился к реке. Шара-Мурэн извивалась, широкая, быстрая, проблескивала на солнце чешуйчатой спиной. Хань пробрался сквозь заросли тальника и облепихи, схватив на ходу горсть недозрелых кислющих ягод. Осень скоро. Беспокойство росло, все сильнее тревожило неясное, острое чувство — желание прилагать силы к великому, страх бессмысленности пустого выживания. Едва явившись в Юйвэнь и поняв, что ему здесь не доверяют и никогда не примут, Хань решил: он станет выжидать, присматриваться. Четыре года едва минуло. Думал, выдержит дольше, но оказалось слишком тяжело. Как было у того ханьского поэта, стихи которого они учили в детстве? Бреду на запад, А хочу к востоку… Что-то там еще… И главное: На пути скитаний Кто знает муки Всех лишенных крова! И Хань дольше не имел сил терпеть, так хотел вернуться домой! Он мог предложить брату помощь в завоевании юйвэней, надеясь на его милость. Милость Мужун Хуана, впрочем, могла оказаться очень страшной… Брат Жэнь не выносил суровой холодности брата, его расчетливости, претящей свободолюбивой природе кочевников, которыми муюны все еще оставались. Жесткость Хуана казалась Жэню оскорбительной и несправедливой. В каждом решении старшего брата ему мерещилась измена традициям предков, предательство вольной степи. Будто брат, рядясь в одежды ханьцев, принимал их образ мыслей, становился чужим своему народу. Ханю тоже многое в правлении брата не нравилось: как жестоко он наказывал за неповиновение, как выстраивал стены между собой и другими людьми… Но Хань готов был подчиняться ради славы и процветания своего народа. Ведь только в огненной печи и в ледяной воде выковываются и закаляются крепкие наконечники для стрел. Мужун Хуан был образован и умен. Наверное, понимал, как править. Как вести народ к величию. Только сердце брата Жэня к тому не лежало, вмешательство Мужун Хуана в его дела оскорбляло, приказы правителя он не желал исполнять. Брата Жэня Хань понимал все же лучше и по-настоящему сочувствовал именно ему. Потому-то легко пошел за ним. И чем все обернулось? До Дуани, где Хань тогда пытался найти поддержку, долетели слухи о поражении брата и о том, как, взяв Ляодун, старший расправился с младшим… Заставил смотреть, как убивают друзей одного за одним. А после позволил умереть самому. Хань жалел до скрипа зубов, до стона, до рези в животе, что оказался тогда так далеко от брата. Стоял бы рядом. Погиб бы вместе с ними. А небеса судили ему выжить. Послужить родному народу. Страх перед Мужун Хуаном оставался, но крепче была решимость пойти на все ради славы муюнов и расширения их земель. Эти мысли придавали ему уверенность. После таких размышлений сложнее было изображать смиренного дурачка. Хань закинул мокрые бурдюки на спину и засеменил к становищу. Изменить походку, смотреть бессмысленным взглядом — это помогало настроиться. — Где ты бродил, бездельник?! — бабка Цэцэг отвесила ему легкий подзатыльник. — За смертью тебя посылать. Иди теперь кизяков набери. Хоть какой от тебя прок будет. Хань безропотно взял корзину и побрел, глядя под ноги, то и дело наклоняясь, чтобы подобрать сухую коровью лепешку. Бабка Цэцэг давно уже овдовела и жила с сыном и невесткой — полноправная хозяйка, глава семьи. Характер у нее был такой, что даже сын не смел ослушаться. Почему она приютила безродного дурачка? Невестка ворчала. Ей было жаль хлеба и мяса для чужого грязного бесполезного человека. А у старухи когда-то был еще один сын, который родился слабоумным. Крепкий, но глупый-глупый. Лет в четырнадцать он пропал. Наверное, потому Цэцэг пожалела бездомного. Впрочем, Ханю мало было дела до Цэцэг и ее жалости. О себе только не мог понять, зачем остался у бабки так надолго. Может, в глубине души ему все же хотелось какого-то пристанища? Или прав был брат Жэнь, когда смеялся: «Ты любишь, чтобы тебе приказывали»… Хань хмыкнул: ну не бабка же Цэцэг. Да, он, княжич рода Мужун, позволял худородной старухе помыкать им, но не потому, что ему нравилось такое обращение. Нет! Когда он вернулся с корзиной, Цэцэг месила тесто и напевала: Над степью утихнет ветер, Ляжет трава в росе, Сложит алое солнце Крылья за черной горой, Тростник у воды умолкнет, Реку укроет туман, Рассыплются в небе звезды, Укажут дорогу домой… Хань знал эту песню и подпел ей. — Ты хорошо поёшь, — сказала бабка Цэцэг. — Чего не пел раньше? — А ты не пела эту песню, — отозвался Хань, ясно глядя на Цэцэг. Она как будто хотела еще что-то спросить, но потом махнула рукой: «Вот дурачок-то!» Теперь Хань точно решил уйти этой ночью. За ужином он больше налегал на кашу и мясо, не съел ни одной лепешки, прятал за пазухой: хотел взять с собой. От становища к становищу путь может оказаться неблизким. — Ты что не ешь, тэлэг? — старший внук бабки Цэцэг заметил, попытался отнять лепешку. — Не голодный, так отдай! Хань торопливо сунул за пазуху лепешку, к которой потянулся мальчик, а другой рукой сам выхватил у него кусок и тоже спрятал на груди. — Отдай! — мальчишка полез на Ханя с кулаками. Хань закрылся согнутым локтем, но невестка дотянулась и отвесила ему оплеуху. — Ай! — жалобно вскрикнул Хань. — А не воруй чужой хлеб! — огрызнулась невестка. — Он тоже хотел мою лепешку забрать! — Хань глянул из-под рукава на бабку Цэцэг и ее сына. Они спокойно ели: их не касались мелкие ссоры младших. Хань взял еще две лепешки и выскочил из юрты, провожаемый тихой бранью невестки и злыми криками мальчишки. Ему нравилось дразнить старшего внука бабки Цэцэг: он был хорошим пареньком, напоминал Ханю троюродного братца Хоя. Как он там? Удастся ли еще свидеться? Раззадорить, посмеяться над тем, как братец пытается его повалить или ударить. За его разгоревшимся гневом всегда забавно было наблюдать, но тринадцатилетнему мальчишке с двадцатилетним воином тягаться не по силам. Хань и сам не заметил, как ноги принесли его к реке. Шара-мурэн, укрытая туманом, светлела в посиневших сумеречных берегах, отражала холодное молочное небо, где уже проступала остро наточенная молодая луна. А на востоке рассыпались игральные кости — три звезды созвездия Сердца-Синь — те, что поведут его домой, к древнему царству Янь, земли которого ныне принадлежали муюнам. Вернувшись, Хань улегся на свое место у входа и стал ждать, когда хозяева утихнут: женщины переговаривались, собирая посуду и остатки еды. Это убаюкивало. Проснулся младший внук бабки Цэцэг, невестка затянула заунывную песню, укачивая его. Хань тревожился немного, боялся, что уснет, старался сосредоточиться на том, что станет делать, едва все угомонятся: поднимется, выйдет незаметно из юрты, отыщет свой спрятанный в тайном месте лук и колчан со стрелами… Он все же задремал. Проснулся в глубокой темноте, жирной, непроглядной, точно не в юрте, а в могиле. Выскользнул наружу. Луна сияла ярко, благословляя его побег. Звезды рассыпались белым просом. Мысленно Хань был уже далеко от этой юрты, от этого становища, потому вздрогнул от неожиданности, заметив, как черная тень скользнула по светлому войлоку. — Эй, не пугайся, — насмешливый голос бабки Цэцэг успокоил его. — На вот: собрала тебе еще лепешек и сушеного мяса. Хань принялся торопливо кланяться, но Цэцэг остановила его: — Хватит притворяться. Никакой ты не дурачок. — Как ты узнала? — Давно подозревала. А сегодня, когда ты пел, поняла. Кто бы ты ни был, иди своей дорогой, чем бы это ни обернулось для тебя и для нас. Мех для воды еще возьми. Забрав припасы, принесенные Цэцэг, Хань пошел к восточному краю становища. Отошел немного, почему-то обернулся. Цэцэг все еще стояла у своей юрты, глядя ему вслед.