Трава в поле

Хань четыре года скитался в землях юйвэнь и забрел на самую западную окраину страны. Обратно, на восток, он шел без задержек и все равно имел достаточно времени поразмыслить о том, как следовало поступить и к кому из родичей лучше было обратиться в первую очередь за помощью. Двоюродные братья и дядья не внушали ему доверия. Все они были себе на уме и скорее отправили бы брату его голову, чем согласились уговорить Мужун Хуана простить и принять Ханя. Перебирая в уме поименно своих сродников, Хань остановился на двоюродном дяде Мужун Юе: он всегда был самым приветливым и спокойным, никогда не рвался к власти и безропотно подчинялся приказам старших. На его честность и верность традициям муюнов Хань хотел бы рассчитывать. К тому же любимец Ханя — братец Хой был сыном Мужун Юя. Да и кочевали они как раз ближе к западной границе. И расчет совпал с желанием сердца. Чем ближе была цель, тем тяжелее становилось терпеть. Хань почти не ел и не спал в последние дни: шел, шел, шел. Внутренний огонь и внешний холод торопили его, не давали остановиться. В становище дяди Хань пришел на исходе девятой луны. Солнце клонилось к западу, но вечер был еще нескоро. Холодные тени вытягивались к востоку по вытоптанной траве, ветер подталкивал в спину. И первый, кого Хань увидел, был братец Хой, будто нарочно вышедший его встретить. Вытянулся, окреп. Не узнал, наверное, двоюродного брата. Замер, разглядывая оборванного незнакомца с таким сосредоточенным видом, что Хань расхохотался: — Братишка Хой, ты как будто серьезным стал? Такое лицо умное сделал! — Брат Хань?! — Хой кинулся обниматься, повис на шее, чуть не уронил Ханя. — Сильный какой стал. И тяжелый. — А ты? Чего такой тощий? На ногах не стоишь. — Побродил бы с мое, ползком бы перемещался, — подмигнул Хань. — Где ты был-то? Расскажи! — После. Мне надо увидеть твоего отца. Мужун Юй принял племянника сердечно. Он, кажется, искренне обрадовался его возвращению, велел подать еду, стал расспрашивать, но Хань не готов был рассказывать о своих странствиях и задумался о том, как объяснить дяде причину своего возвращения и как уговорить его ходатайствовать за него перед братом. Наверное, заметив замешательство Ханя, Мужун Юй повел речь о том, как Мужун Хуан расправился с хуннами Ши Ху — своими прежними союзниками. Об изменениях у муюнов, о том, что в этом году брат его принял титул вана государства Янь и перенес столицу в Лунчэн. И как император Цзинь признал его. О том, как государь желает, чтобы законы ханьцев победили традиции предков, и как муюны недовольны этим. Хань слушал молча. Он уже наелся и отрывал небольшие кусочки от лепешки, макая их в растопленный жир. А потом долго смотрел на то, как мутные капли медленно стекают с оборванного края. Нужна ли его помощь брату? Примет ли он ее? Позволит ли послужить родному народу? — Что-то ты совсем приуныл, племянник, — заметил Мужун Юй. — Не бойся, я не выдам тебя брату. Пусть я не знаю, зачем и почему ты вернулся, но, видно, не от самой хорошей жизни ты возвратился в земли муюнов. — Да… — задумчиво проговорил Хань. — Я много ходил по стране Юйвэнь и хорошо изучил ее, я видел богатырей-военачальников юйвэньского князя, я знаю, чего стоят его воины… — Хань посмотрел прямо на дядю: — Я хотел помочь бра… Янь-вану захватить Юйвэнь. Но не знаю, поверит ли он в чистоту моих намерений. Желаю если и умереть, то с пользой для муюнов. — Ты хочешь, чтобы я отправился к государю и передал ему твое предложение? — И мою покорность. — Хмм… — Мужун Юй замолчал, прикидывая что-то в уме. — Предлагаешь мне заступиться за тебя… — Я могу только молить дядю об этой милости. — Хань встал перед Мужун Юем на колени. — Может быть, брат вспомнит, как тогда я остановил войска и не стал его преследовать. Воспоминание о той ночи обожгло Ханя стыдом и болью. Брат Жэнь сам прискакал к нему и кричал, красный от гнева, кричал, не желая слушать его объяснений. Хань чувствовал, как кровь отхлынула от лица, как сердце бьет боевым барабаном, звенит в ушах, но не отводил взгляда. Жэнь чуть не плакал: упустить верную победу! Кем надо быть? Безумцем? Предателем? Трусом? Когда он наконец охрип и замолчал, Хань твердо сказал: — Я не позволю истреблять муюнов. Брат глянул на него отчаянно, замахнулся и ударил по лицу. Потом резко развернулся, вскочил на лошадь и исчез в ночи. Это воспоминание оставалось самым страшным, наверное, из всего пережитого Ханем. Мужун Юй молчал, видя, что Хань задумался. Потом спокойно кивнул: — Попробую замолвить за тебя словечко перед государем. Как раз он вызывает в столицу. Я поговорю с ним. А если он вдруг прикажет тебя выдать… — Выдай! — резко вскинулся Хань. — Нет, — покачал головой Юй. — Пришлю кого-нибудь предупредить тебя, чтобы ты успел уйти. — Некуда мне идти. Да и не хочу я… — Ты просто устал, — мягко отозвался Мужун Юй. — Отдохнешь немного, мысли прояснятся, ты увидишь то, что сейчас от тебя закрыто, потому что слишком много думал о возвращении. Он кликнул Хоя, и тот проводил Ханя помыться, дал новую одежду, уложил спать. Несмотря на неопределенность своего будущего, Хань спал очень спокойно. Давно он не спал так крепко, и давно уже сон не придавал ему столько сил. Проснувшись, он сразу вышел из юрты. Светало. Трава, покрытая инеем, мерцала при свете недавно взошедшей тяжелой луны. На юге поблескивала звездная нитка Лю, низко над горизонтом. Дни Ивы считались у ханьцев дурными для начала дела, как говорил учитель, но до них было еще далеко. Ледяная пыльца небесной Ивы рассыпалась над землей, наполнила воздух утренним мерцанием — свежим, пахнущим увядшей травой, пылью, полынью. Хань с удовольствием потянулся и запел: Свежий ветер дует, дует. Звезды в небе горят, горят. Холодный ветер дует, дует. Звезды в небе горят, горят. Сильный ветер с севера дует, Ветер, несущий зиму, дует. Взлетает ветер и сверху дует, Бежит по земле и снизу дует. Холодный ветер дует, дует. Звезды в небе горят, горят. — Ты что орешь? — спросил Хой, выныривая из юрты. — Всех разбудишь. — Так ужасно пою? — рассмеялся Хань. — Нет, поешь красиво. Только громко. Мужун Юй уехал на следующий день, потянулись дни ожидания и неизвестности. Хой с друзьями устраивал пирушки, развлекался состязаниями в борьбе или поединками на мечах и копьях, соревнованиями в стрельбе из лука, охотой. Хань с горячностью принимал участие во всех развлечениях молодежи, хотя был старше и опытнее большинства из них, потому легко побеждал. Впрочем, он с детства привык быть одним из лучших. Только брата Жэня не мог одолеть да еще нескольких молодых богатырей. И теперь, повалив Хоя на лопатки, Хань выпрямился, утирая пот. — Как ты это делаешь, брат Хань? — Хой поднялся и принялся отряхиваться от сухой травы и пыли. — Еще раз показать? — Хань рассмеялся. — Лучше научи, — попросил Хой. — Да ты знаешь этот прием, просто против меня он не работает. Маленький ты еще — тебе меня не побить, — Хань подмигнул брату. — Не маленький я! — возмутился Хой. — Такой же, как ты. И еще могу вырасти. А вот ты уже не вырастешь. — Дело не только в росте, — усмехнулся Хань. — Дело еще и в уме. С умом надо применять приемы. — Ну так объясни! — потребовал Хой. И Хань принялся растолковывать то, чему когда-то учили его отец и брат Жэнь… Что удивительно, призраки прошлого не тревожили Ханя, пока он странствовал и скитался, думая лишь о том, как выжить, увидеть больше и вернуться, и быть полезным. Нынче же будущее казалось столь туманным, что думать о нем не получалось. Существовало только настоящее, исполненное ожидания и в ожидании — как будто бессмысленных забав, пустых разговоров, незначительных дел. В этой суете прошлое являлось внезапно, вдруг — пронзительное, острое, невозвратное. Часто вспоминался обожаемый отец, который на мальчишеский восторг Ханя и его восхищенную покорность отвечал всегда особым доверием и любовью. Несмотря на юность младшего сына, Мужун Хуэй именно его предпочитал ставить во главе важнейших военных операций. Как тогда, во время осады Цзичэна. Заманить юйвэней в засаду и истребить их отряд он поручил именно ему, хотя брат Хуан был расчетлив и осторожен, Жэнь отличался отчаянной смелостью и стремительностью натиска… Зато Ханя обладал безошибочным чутьем. Может, именно это чувство правильного момента, умение быстро принять единственное верное решение отец в нем и ценил? Хань тогда оправдал ожидания отца: ни один враг не вырвался из ловушки, а после он ворвался в лагерь юйвэней и поджег его. Враги в панике отступили... Не потому ли Ханя, бежавшего из разоренной Дуани, в ставке юйвэньского хана Сидэгуая приняли так неприветливо? Об отце Хань любил вспоминать. В те времена они почти не проигрывали битв, шли от победы к победе: все крепости Ляодуна легли им в руки, император Цзинь признал отца шаньюем. Мудрость отца, его обаяние, умение быть суровым и милостивым — как же не хватало всего этого в нынешнем правителе муюнов Янь-ване. Хань подумал о брате Хуане, представил его резкое как будто всегда недовольное лицо, как в раздражении он сжимает тонкие губы, смотрит гневно. И за этим гневом нет ни капли любви, тепла, сочувствия и понимания человеческой слабости. Ни фэня снисходительности, доброты. И от того наказание бьет еще больнее. За нарушение дисциплины в одном из отрядов Ханя, брат Хуан велел всыпать сорок палок виновному, даже не разобравшись, что нарушения не было, а было недоразумение. И Ханя унизил перед всеми его подчиненными. Не кричал, не ругался, а лишь презрительно бросил: «Не можешь сам порядок у себя навести?» И оказал свою милость… Все началось с этих мелочей. А потом волна недовольства, поддержанного братом Жэнем, подхватила Ханя и повлекла. И бросила в пустыне. Рядом не осталось никого из прежних друзей и соратников. Новые связи Хань заводить не спешил, да и его сторонились в дядиной ставке. Всё-таки мятежник, пошедший против старшего брата. Немыслимое дело для почтительного отрока. Приступы необъяснимой тревоги и печали случались в ним внезапно среди дружеской пирушки, когда вдруг кусок не лез в горло, смех казался нарочитым и неискренним, лица приятелей лживыми. Он тихонько выходил из юрты, подставлял лицо ледяному степному ветру, чтобы тот выдул и унес далеко все дурные мысли, бросил их в реку, утопил в морских волнах. Вот и сейчас он стоял, ловя колючую снежную крупу и ни о чем не думал. — Туяа! Туяа, поди сюда! Хань вздрогнул и посмотрел туда, где одна девушка кликала вторую с порога юрты. Туяа звали его жену, которую он оставил в своем становище, подняв мятеж с братом Жэнем. Он думал, так будет вернее. Безопаснее для нее. Еще надеялся, что скоро вернется. Но брат Хуан первым делом казнил всех родственников восставших. Хань не ожидал. Отец никогда не поступил бы так. Наоборот, имея в заложниках родичей мятежников, попытался бы договориться. Угрожал бы. Но женщин бы не тронул. Когда Хань уезжал, Туяа была на сносях — ждала их первенца. Потому еще Хань не взял ее. Слухи ходили, что родился мальчик. Но прожил он не больше месяца. Туяа провожала его молча через все становище. Она и до того не возразила ему ни словом, не плакала, не просила остаться, не жаловалась… Вообще-то она никогда не стеснялась высказывать свое мнение относительно его поступков, бывала очень язвительной и резкой, но тут не спорила, не осуждала. Приняла свою судьбу. Надеялась, как и он, на милость Мужун Хуана. Или на то, что ему будет не до нее. Выйдя из ставки, они остановились. Воины Ханя выстроились чуть поодаль: одни уже простились со своими женами, другие брали семью с собой. Неправ был никто, как оказалось. Брат Хуан не простил никому. Ставки Ханя больше не существовало. Ни людей, ни скота… Туяа так и не сказала ему ничего. Молча прижалась, уткнулась в плечо лицом. Ни слезинки не проронила. Хань поцеловал ее в лоб, отстранился. Она стояла там, пока пыль на горизонте не улеглась. Сначала он оборачивался, потом просто чувствовал, что она все стоит и стоит, смотрит ему вслед. — Туяа, погляди какой шелк матушка достала из своего сундука! Поможешь раскроить? Почему-то не помогал резкий ветер, хлеставший по лицу ремнями своей ледяной плетки со свинцовыми зернами снежной крошки на концах. Задыхаясь в его потоке, Хань прошептал: — Туяа, прости меня. От соседней юрты долетел женский смех. Хань, хоть и не подавал виду, но в ожидании извелся от неизвестности, от мыслей, что делать, если брат не примет его. Снова бежать? Куда? Дальше на восток? В Когурё? В Пэкчэ или Силла? В Ордос к хуннам? К табгачам? Еще дальше на север? Спасаться, выживать? Эти вопросы загоняли его, как охотники дзерена. И стрелой било в грудь горячее осознание: что угодно, только бы уже никуда не бежать. Как сказал тот ханьский поэт… Как же его звали? О, как я жажду В поле стать травою — Пускай сожгут Осеннею порою, Пусть я уйду, Терзаясь страшной болью, — Я рядом с корнем Душу успокою. Дядя вернулся лишь к концу двенадцатой луны. Привез пестрых тканей, сладостей, раздавал всем в ставке. Наблюдать за этим Ханю было невыносимо. Почему сразу не сказать, что решил брат? Если Мужун Юй не прислал никого с весточкой о братнем гневе, можно ли надеяться на его милость? Посреди всеобщего веселья дядя заметил мрачного Ханя в стороне. Поманил его, приглашая подойти ближе. Хань кинулся к нему: — Что сказал государь? — Он принимает тебя, берет на службу. Обещал сделать военачальником, пригласил в столицу. Хань торопливо поклонился дяде и умчался прочь, наслаждаясь легкостью, которую принесла ему эта весть. После он и сам удивлялся, не понимая, отчего так обрадовался: милость брата никогда не бывала легкой. В середине первой луны Мужун Хань отправился в столицу во главе обещанного Янь-вану небольшого отряда собранных дядей воинов. Вместе с ним поехал и Мужун Хой.