Май

      Третий раз Жан признаётся Микасе в мае.       После той ночи Жан потерял голову окончательно. Запах Микасы, послевкусие её губ, цвет её глаз в полумраке — всё это ещё долго преследовало его везде, и во сне, и наяву. Поначалу он даже не заметил, что в Микасе и правда что-то изменилось. Ему казалось, что всё наконец налаживается, сердце Микасы понемногу раскрывается для него.       Он смотрел на неё и видел в ней богиню, лишённую всяких недостатков. Идеальная. Несравненная. Недостижимая и прекрасная. Он мог часами перечислять её достоинства, не повторившись ни разу.       Даже то, что она не любила его, — не недостаток. Это вопрос времени — так он думал. И, продолжая радоваться каждой мелочи: её улыбке в его адрес, ласковому мимолётному касанию её руки или тому, что она начинает разговор первая, он упустил очень важную вещь. Он не заметил, в какой момент она… устала.       Не сразу после той декабрьской ночи — нет. По правде, именно тогда в нём разгорелся настоящий пожар веры и надежды, что всё получится. Что всё уже получилось. Микаса какое-то время действительно вела себя по-другому. Чуть увереннее, чуть громче, чуть ближе к нему. Он был так ослеплён происходящим, что только много позже понял: это была фальшь. Игра.       В феврале, во второй его половине, почти сразу после дня своего рождения, она перестала первой начинать разговоры. А, задувая свечи на праздничном торте, который Жан испёк для неё, что-то долго-долго шептала огоньку одними губами. Жан думал, она загадывает для них счастье.       Оказалось — она загадывала его для себя.       В марте она перестала улыбаться ему. Не то чтобы она много улыбалась раньше, но иногда случалось. Уголком губ, почти незаметно. Теперь — нет.       А в апреле Жан поймал себя на том, что разговаривает за них обоих. Рассказывает что-то, заполняет паузы, следит за её лицом в поисках реакции и радуется любому кивку, как самому долгожданному подарку. Это осознание пришло не сразу, а только спустя несколько, возможно, десятки раз, когда Микаса просто игнорировала его речи. Неважно, что он говорил: рассказывал, как прошёл его день ли, задавал вопросы о её самочувствии ли, узнавал, не хочет ли она сходить в город — почти всегда ответами ему были просто утвердительные или отрицательные кивки головой или короткое хмыканье.       Но он всё продолжал разговаривать. Потому что альтернативой было полное молчание, а молчание с Микасой вдруг стало каким-то другим. Не тем спокойным и умиротворённым, приятным и успокаивающим, которое бывало раньше. Тяжёлым, тягучим, как дёготь, в котором тонешь и в панике забываешь, как дышать. А потом и вздохнуть не можешь — полностью погрузился в эту вязкую жижу, с головой.       Жан твердил себе: она просто утомилась домашними делами. Убеждал себя раз за разом: у неё есть что-то внутри, куда он пока не достучался, но достучится. Говорил: та единственная ночь что-то значила, не могла не значить.       Он очень много чего говорил себе.       Майским утром, когда сквозняк, ещё не летний, но уже совсем тёплый, гулял по полу, Жан твёрдым шагом идёт к комнате Микасы, разбудить её к завтраку. Он стучится раз. Два. Три. Входить в её комнату без стука всегда было строжайшим табу для неё, и он неукоснительно соблюдал это правило. Он не хотел неосторожно обидеть или расстроить её.       Но стоит тишина. Она не откликается, не открывает дверь, не подаёт ни единого признака, что Жан может войти. Он стучит ещё и ещё, прежде чем, вдохнув и старательно заталкивая нарастающую панику поглубже, толкнуть дверь. Жан думает, она заперта. Но она открывается.       В комнате чисто, витает свежий аромат цветов из приоткрытого окна, и солнце мягко поглаживает неровности половиц. Вот только Микасы здесь нет.       Жан, чувствуя, как подкашиваются ноги, словно он глотнул спиртного, шагает вперёд, к окну. Выглядывает в него, надеясь увидеть Микасу в саду, на крыльце или идущей по дороге к дому. Хоть где-нибудь, но увидеть. Видит лишь пустую мирно дышащую утренним светом улицу.       Микасы там нет.       Краем глаза Жан цепляется за аккуратно заправленную постель и подходит ближе. Он совсем не хочет найти там то, что находит. Листок бумаги, короткие фразы, почерк явно принадлежит Микасе — он никогда его ни с чем не спутает. Жадно, почти исступленно впивается взглядом в строчки.       «Прости меня. Я ухожу. Не от тебя, Жан — от себя. Я не могу больше притворяться. Кажется, будто жизнь, которую я жила последний год, не принадлежит мне. Моё место не здесь, не с тобой. Я думала, правда думала, что может получиться. Я знаю, что ты старался, надеюсь, что и ты тоже видел, как стараюсь я.       Возможно, нам нужно было ещё больше времени. Но я сдаюсь, Жан. Я проиграла. Я больше не в силах давать тебе то, чего ты заслуживаешь. Я не смогла полюбить тебя.       Не вини себя и меня не ищи.       М.»       Жан перечитывает записку несколько раз. Неверие, страх, обида, боль, отчаяние — всё замешивается в голове разом, и он, не выдержав, бьёт кулаком в стену, ещё и ещё, пока костяшки не начинает противно пощипывать, а не стене не остаются чуть заметные алые разводы.       Тяжело дыша и устав сдерживать слёзы, что так настойчиво пытаются прорваться, он оседает на постель, сжимая листок.       Я не смогла полюбить тебя, — проносится в мыслях снова и снова её голосом.       — Но я так люблю тебя, Микаса, — произносит он в пустоту комнаты и зарывается пальцами в волосы.