Декабрь

      Второй раз Жан признаётся Микасе в декабре.       Всё это время Микаса не знает отказа ни в чём.       Жан, сперва почти обезумевший от счастья, окружил Микасу лавиной из нежности и заботы. Его стало так много в её маленьком мире, что спустя пару дней совместной жизни ей пришлось дать ему понять, что она бы хотела немного снизить темп развития их отношений. Особенно она подчеркнула, что не готова пока слышать частых признаний. Жан проявлял удивительную стойкость и внимал каждому произнесённому ею звуку. Он не говорил громких слов, хоть она и видела, как тяжело ему даётся снова молчать об этом.       Вместо слов о любви он интересовался её самочувствием, делами, помогал с повседневной рутиной, без устали нахваливал то, что Микаса готовила, но чаще готовил сам и носил ей завтраки в постель. Микаса чувствовала себя виноватой. Она знала, что он не видит в её глазах даже намёка на взаимность. Она была ему благодарна, глубоко уважала и ценила его.       Но не любила.       Проходили месяцы.       Несколько раз ей приходилось чуть грубее, чем самой бы того хотелось, пресекать его скромные, ненавязчивые поползновения к близости, к которой она совсем не была готова с ним. И каждый раз видела… не обиду, нет. Тоску. Но он лишь тепло улыбался в эти моменты, заправлял прядь волос за её ухо и целовал в щёку.       Он ни разу не попытался надавить на неё, вызвать на какой-то разговор или сказать о том, что он устал. Просто продолжал быть рядом с ней. Просто продолжал подолгу смотреть на неё, а вечерами читать ей вслух.       Периодически Микаса снова и снова проваливалась в пучину стылых воспоминаний о прошлом, об Эрене, о том, как она поступила, что натворила и что творит сейчас. Она думала запредельно много, искала пути, развилки решений, которые привели бы её к другому исходу. Жан находил её плачущей в подушку, но даже тогда, когда она, не сдерживаясь и кусая губы, в исступлении повторяла имя Эрена, гладил её по спине, успокаивал и предлагал выпить чай или выйти на прогулку.       Она постоянно ловила себя на мысли, что он не заслуживает этого. Он не заслуживает смотреть, как она умирает от боли по другому мужчине; не заслуживает быть просто бледной тенью; не заслуживает быть пленником своих же собственных чувств. Но сказать ему это не хватало сил.       Ей нужен был кто-то рядом. Она винила себя, но ничего не могла поделать и просто пользовалась его теплом, когда ей это было нужно.       В один день она наконец решается сделать один необходимый шаг. Она измучена виной настолько, что терпеть это стало невыносимо. Быть может, это что-то изменит в ней самой.       — Жан… — говорит она холодной декабрьской ночью, тихо входя в его комнату и держа в руке тускло поблескивающую свечу. Он, ушедший спать ещё час назад, тут же откликается, тревожно вглядываясь в её лицо сквозь отблеск. — Так больше продолжаться не может.       — Что случилось, Микаса? — отзывается он. — Тебе плохо?       — Нет… — она проходит дальше, присаживается на постель. Жан рывком привстаёт, облокачивается спиной на изголовье и внимательно оглядывает её. Она даёт себе секунду — передумать. А после подаётся вперёд и как можно мягче целует его в губы. Не умеет, не знает, как правильно, но — целует. Сперва не получает ответа, но не останавливается до тех пор, пока её плечи не обхватывают ладони, а напор не перестаёт быть односторонним.       Жан целует её — она мимолётно прислушивается к своим ощущениям. Почти ничего в груди, только губы обжигает пламенем. Она открывает глаза, прикрывшиеся на автомате, и впервые видит Жана совсем другим. Кажется, в этот момент он готов умереть за неё тысячу раз, если потребуется. В свой поцелуй он вкладывает не просто душу — всего себя.       — Микаса… — шепчет он, отрываясь от неё и тяжело дыша, не отстраняясь от её лица дальше, чем на миллиметр. — Что это?       — Ты понимаешь, — таким же шёпотом отвечает она и касается своей щекой его щеки. Она силится почувствовать хоть что-то, хоть толику нежности к нему, ждёт и ждёт чего-то. Но оно не приходит, и она ощущает себя самой грязной лгуньей что в пределах Стен, что за морем. Но позволить себе остановиться сейчас — значит наказать Жана ещё сильнее.       Она устала наказывать его за любовь.       — Микаса… — он проводит рукой по её волосам и снова приближается к её губам, молчаливо спрашивая позволения. И она позволяет, сама сокращая расстояние и целуя его вновь, ещё мягче, мысленно проклиная себя за свою жестокость.       Снова пользуется им, его чувствами. Но Жан этого, кажется, не замечает. Он прижимается ближе, откидывает одеяло с себя и касается своей грудью её груди. Микаса гладит пальцами его затылок, зарывается в волосы, постепенно чувствуя, как он медленно и плавно разворачивает её спиной на кровать, сам ложась сверху.       — Если ты пожалеешь потом, то не нужно, — в перерывах между поцелуями выдыхает Жан, и она снова чувствует себя предателем: он готов остановиться в любое мгновение, скажи она одно лишь слово. На глаза накатывают слёзы, которые она быстро смаргивает, надеясь, что в темноте он их не заметит.       — Не пожалею, — твёрдо произносит она, убеждая и его, и себя одновременно. Не пожалеет.       Не пожалеет… А он верит ей. Вот что невыносимо — что верит. Без тени сомнения, без оговорок.       Целует её ключицу, плечо, висок, и в каждом касании столько бережности, что она снова и снова ловит себя на желании оттолкнуть его. Просто потому, что не заслуживает такого обращения. Не с этой ледяной пустыней внутри, которую она принесла сюда вместе с собой.       Она смотрит в потолок поверх его плеча.       Жан что-то шепчет ей в кожу — она не разбирает слов, только интонацию, и интонация эта такая, что у неё перехватывает горло. Он бесконечно счастлив в это мгновение.       Чудовище, — говорит она себе.       Она зажмуривается, и темнота за веками тут же подбрасывает ей то, от чего она бежала. Другие руки, другой силуэт. Она открывает глаза быстро, почти испуганно, и упирается взглядом в плечо Жана, в знакомый шрам у него на шее, который она знает столько лет, сколько знает его самого. Это помогает лишь на миг. Ровно настолько, чтобы не задохнуться.       Она чувствует только боль, физическую и душевную. Крепко держится лишь за мысль, что она делает, что должно. Она не заслуживает, он — да. Эта ложь помогает ей не рассыпаться, не расплакаться, не умереть на месте. Жан счастлив — этого достаточно.       Когда всё заканчивается, он не отстраняется сразу.       Лежит рядом, щекой к её виску, и дышит, медленно успокаиваясь. Её ладонь каким-то образом оказывается у него на груди, и она чувствует под пальцами его сердце — быстрое ещё, горячее. С ума сходящее от всплеска чувств, которые она ощущает даже собственной кожей.       — Микаса, я так люблю тебя, — контрольный выстрел в голову.