Леночка

***

Мы шли по тротуару, и я то и дело нервно подтягивала гольфы и судорожно придерживала руками юбку-солнце, которая от каждого порыва ветра норовила взлететь выше ушей. Я чувствовала себя ужасно неловко. Мало того, что после ночного кошмара внутри всё ещё сидела странная тревога, так теперь я ещё и выглядела как какая-то супер-женственная кукла! Облегающая рубашка подчёркивала всё, что только можно, а новая причёска «медуза» хоть и была классной, но заставляла чувствовать себя непривычно открытой. — Алёнка, ну хватит её дёргать, ты же её так порвёшь! — рассмеялась Алиса, пытаясь на ходу поправить мне выбившийся из заколки рыжий локон. — И вообще, расправь плечи! Ты у нас такая красотка сегодня, вот увидишь, все мальчишки шеи посворачивают. — Да уж, особенно некоторые одиннадцатиклассники, — хитро подмигнула Варя, намекая на Влада. От этих слов и их пристального внимания мне стало так неловко, что щёки мгновенно запылали. Мне показалось, что надо мной просто подшучивают. Смущение смешалось с утренней тревогой, и я резко отпрянула от рук Алисы. — Да прекратите вы! — воскликнула я, и в моём голосе против моей воли прозвучали слёзы и раздражение. — Хватит на меня смотреть и Влада сюда впихивать! Мне и так в этом всём жутко неудобно, ещё и вы со своими шуточками! Не надо меня трогать, я сама справлюсь! Я резко развернулась и быстро зашагала вперёд, обгоняя девчонок. — Алён, ну мы же просто… — растерянно начала Снежка, но я уже не слушала. За спиной повисла обиженная тишина. Алиса опустила руку, её лицо помрачнело. Девчонки ведь действительно искренне хотели меня поддержать, помочь справиться со смущением, а я просто сорвалась на них из-за собственных глупых нервов. Но вернуться и извиниться прямо сейчас мне помешала глупая гордость. Когда мы зашли в класс, девочки сели вместе, а меня демонстративно проигнорировали. Я со вздохом уткнулась носом в парту, мысленно ругая себя последними словами. Прозвенел звонок, и дверь открылась. В кабинет вошла Василиса Васильевна, а за её спиной шёл высокий мужчина. — Здравствуйте, ребята, — громко произнесла директор. — Поприветствуйте вашего нового учителя географии — Константина Семёновича. С сегодняшнего дня он будет вести у вас этот предмет. Надеюсь, вы поладите.— Мужчина сделал шаг вперед. Он был очень высоким, в строгом темном жилете, белой рубашке с галстуком и в очках. Выглядел он прилично, но когда его взгляд остановился на мне — на моих ярко-рыжих волосах, заколочках и облегающей рубашке — у меня внутри почему-то всё сжалось от странного, липкого страха. Константин Семёнович едва заметно, как-то странно улыбнулся одними уголками губ, и от этой улыбки у меня по спине пробежал ледяной пот. Мой утренний кошмар вдруг показался пугающе близким. Весь день прошёл отвратительно. На переменах девчонки не разговаривали со мной. Но хуже всего было то, что куда бы я ни шла, я постоянно натыкалась на взгляд нового географа. Он стоял в коридоре, провожая меня глазами; он задерживался у нашего кабинета; он смотрел на меня как-то косо, тяжело, будто оценивая. Мне хотелось провалиться сквозь землю. После третьего урока я, совершенно измотанная и расстроенная из-за ссоры с девочками, шла по коридору. Из-за своих мыслей я не заметила, как прямо перед лестницей врезалась в кого-то широкого. — Опа, Рыжая, полегче, — раздался знакомый голос. Я подняла глаза. Передо мной стоял Влад. Мой взгляд невольно скользнул по его запястью, на котором всё ещё красовалась моя простая рыжая резинка, и от этого на душе стало ещё тоскливее. Горло сжало от подступивших слёз — так глупо и паршиво я себя чувствовала. Влад мгновенно заметил моё состояние. Его привычная ухмылка тут же исчезла, уступив место серьёзности. — Что с лицом? Кто тебя обидел? — спросил он, и в его голосе прозвучала искренняя, глубокая тревога. — Влад, отстань, — тихо, почти умоляюще прошептала я, пытаясь обойти его и поскорее уйти, чтобы просто не разрыдаться прямо у него на глазах. Но он не дал мне сбежать. Его тёплая, крепкая ладонь мягко, но уверенно перехватила моё запястье, заставляя остановиться. — Стой, — Влад заглянул мне прямо в глаза, и его взгляд был полон беспокойства. — Что-то случилось? Скажи мне, я постараюсь тебе помочь. Его забота в этот момент ранила сильнее любой грубости. Мне было так стыдно за то, что я рассорилась с девчонками, так страшно из-за нового учителя, а теперь ещё и перед Владом я выглядела слабой и беспомощной. Эмоции окончательно захлестнули меня. Я резко вырвала руку из его хватки. — Да отебись ты уже! Не до тебя сейчас! — выкрикнула я и, развернувшись, бросилась бежать по коридору, не разбирая дороги от застилавших глаза слёз. Влад остался стоять на месте. Он ничего не крикнул вслед, не побежал догонять. Он просто молча провожал меня взглядом, в котором читалось тяжёлое, горькое непонимание, а затем, опустив голову, медленно ушёл в противоположную сторону. Учебный день наконец подошёл к концу. Все начали собирать вещи. — Так, ребята, напоминаю, — крикнула староста класса. — Сегодня по графику дежурят Алёнка и Катя. Быстро приведите кабинет в порядок! Катя — моя одноклассница — тут же жалобно сморщилась: — Ой, у меня так голова разболелась… Можно я домой пойду, пожалуйста? Учительница отпустила её. Я с надеждой посмотрела в сторону Вари и Маши. Обычно они всегда оставались со мной за компанию, чтобы помочь побыстрее закончить дежурство. Но сейчас девчонки даже не повернулись в мою сторону. Они быстро собрали рюкзаки и гурьбой вышли из класса. Дима тоже не заглянул ко мне — видимо, ушёл на репетицию, а может, Влад уже рассказал ему, как я сорвалась. Дверь класса захлопнулась. Шум коридора постепенно стихал, пока школа окончательно не погрузилась в тишину. Я осталась абсолютно одна в пустом кабинете истории. Тяжело вздохнув, я взяла мокрую тряпку и подошла к доске, начиная медленно стирать мел. На душе было паршиво и очень одиноко. Вдруг за моей спиной раздался тихий, медленный скрип двери. Кто-то вошёл в класс и мягко прикрыл дверь на защёлку. Я обернулась. У учительского стола стоял Константин Семёнович. Он не спеша снял очки, аккуратно положил их на стол и посмотрел на меня своим тяжёлым, липким взглядом. — Ну надо же… — негромко произнёс он, и его голос показался мне пугающе мягким в этой гробовой тишине. — Все ушли, а ты осталась, Алёна. Как удачно. Я сжала мокрую тряпку в руках, чувствуя, как моё сердце пропускает удар, а в голове сумасшедшим набатом начинает бить тревога. — З-здраствуйте, Константин Семëнович, вам что то нужно? — из за напряжения я начала заикаться, стало страшно. Что ему нужно? Школьный день давно закончился, что он тут делает?. —Нет, Совершенно нет, просто пришёл посидеть в тишине, и составить вам компанию— он был совершенно спокоен, всё так же смотря на меня. Константин Семëнович спокойной никуда не спеша, всё так же смотря мне в глаза он сел за учительский стол. Скрестив руки и положив их на стол он продолжал пялится на меня Я поспешила отвести взгляд от него, потому что мне было страшно, я боялась его, он был мне до жути знаком, будто я где то его видела, вот только не вспомню где. А эти зелёный очки...... Очки Из моих раздумий меня вывел чей то сильный кашель. Обернувшись я увидела как учитель задыхаясь полез в карман за ингалятором. Второе совпадение? Не думаю. Вдруг ему кто то позвонил и он вышел из кабинета

Я закончила стирать доску, пошла подтягивать оставшиеся стулья и подметать полы — хотелось поскорее закончить и уйти домой к бабуле, где всегда было тепло и безопасно. Казалось, что сегодня я просто хочу провалиться в свою кровать и ни о чём не думать. Готовя последний угол кабинета, я заметила на учительском столе маленькую записную книжку — тонкую, аккуратную, будто дневник. Её аккуратно положили рядом с карандашницей, и мне почему-то показалось, что она лежит там неслучайно. Я осторожно взяла её в руки: обложка была простая, без ярлыков, и тетрадка удобно помещалась в ладони. Интерес взял верх над осторожностью. Я перевернула первую страницу — и впервые пожалела, что проявила любопытство. Страницы были исписаны мелким почерком, между строк вкраплены заметки и отдельные фразы — не литературные строчки, а какие-то короткие обрывки мыслей, которые отдавало мерзким и навязчивым тоном. Я не стала перечитывать их вслух — достаточно было ощущения, что это всё не про абстрактную любовь, а про чью‑то одержимость, про то, как один человек превращает другого в предмет своих мыслей. Чем дальше я листала, тем хуже мне становилось. Страницы были исписаны разными почерками, там явно было несколько записей, словно автор дописывал и поправлял сам себя. Фразы казались границами — они говорили о наблюдении, о контроле, о том, что кто‑то знает обо мне слишком много. Меня начало тошнить от той близости, с которой эти строки касались моей жизни — как будто кто‑то просматривал каждый мой шаг и потом аккуратно откладывал в эту тетрадь. Следующая встреча с реальностью была ещё страшнее: внутри лежали фотографии. Они не были сделаны на Камеру для фотоальбома — это были снимки с тревожным, подглядывающим ракурсом: двор школы, тропинка возле магазина, окно жилья, уголок парка, где я иногда сидела. На некоторых кадрах я была — не в откровенных позах, просто в обычных, бытовых ситуациях: я иду по улице, облокотилась у окна, покупаю что‑то в витрине. Но масштаб нарушения был в том, что эти фото явно сделаны тайком: углы, отрезанные лица, тень от дерева на моём плечe — всё говорило о том, что за мной наблюдали. Под фотографиями лежали рисунки и наброски — не художественные, а угловатые, тревожные эскизы: силуэты, схематичные планы, пометки с датами и адресами. Они не рассказывали истории, но рисовали карту чьих‑то действий. Сердце в груди начало бешено колотиться; в голове всё смешалось: паника, предательство, непонимание — откуда у кого‑то столько подробной информации обо мне? Мне стало плохо. Горло пересохло, в глазах застилало, из носа подступила холодная тошнота. Голова закружилась, и я машинально перевернула ещё одну страницу — а там увидела снимки, на которых были фрагменты моего двора, окна моей квартиры; на одном фото с расстояния было видно, что кто‑то смотрел в мою комнату. Вдруг сам воздух в кабинете стал плотнее, как будто разум пытался закрыть дверь от ужасающей мысли: кто‑то следил за мной в моём доме. Я сжала тетрадь, и руки дрожали. Стало ясно, что это не просто чья‑то странная записная книжка — это журнал наблюдения, карта, дорожная сеть чей‑то навязчивых взглядов. Я уже собиралась отнести всё директору или прямо в полицию, когда в дверном проёме послышался скрип. Я подпрыгнула, уронив тетрадь на стол, и отшатнулась назад. Константин Семёнович стоял в дверном проёме, аккуратно сняв очки; свет от окна подчеркнул холодность его лица. Он не выглядел растерянным. Напротив: в его позе была странная спокойность, будто он ожидал, что кто‑то найдет эту тетрадь. Его взгляд был пустой и упорный, как плоское зеркало, и в нём не читалось привычной человеческой теплоты. Я отступила ещё шаг назад; тряпка выскользнула из рук, и мел сыпался по паркету. В голове заколачивали мысли, в груди — паника: “Что он там делал? Как он мог…” Я пыталась сообразить, как мне вести себя, но язык будто слипся в горле. Он подошёл не торопясь и не сказал сразу ни слова. Затем, тихо и ровно, произнёс то, что звучало вполне невинно, если бы не контекст всего, что я только что увидела: — Ну что ж, похоже, ты решила взять инициативу в свои руки, — его голос был мягким, почти вежливым, но от этого он лишь становился ещё более жутким. — Слегка не вовремя, но ладно. Каждое слово падало в меня, как капля в тихую воду, создавая рябь бесконечных страховых волн. Я слышала своё дыхание и ничего больше. Хочется вырываться, убегать отсюда, но ноги не слушают. Он медлил, потом шагнул ближе — не агрессивно, не торопливо, но настолько спокойно, что это спокойствие казалось ловушкой. Я осознала, что оказалась в пространстве, где понятия “помощь” и “угроза” поменяли местами, где слова взрослого человека сдерживают и управляют, а моя безопасность кажется хрупкой как тонкое стекло. Я ткнулась лбом в студёный воздух класса, глотнула, пытаясь собрать мысли. Страх бился во мне, разгоняя кровь в висках. Я думала о девочках, о Владе, о том, как теперь одно неправильное движение может разрушить многое. И кто‑то стоял там, с очками в руках, и смотрел, будто на экспонат, который он сам же и поставил под стекло. —Зря Леночка, ох зря ты это сделала, Леночка......