Глава 2. Детство: Черный снег и серебряные крылья.

Семидесятые годы. Россия. Если быть точнее, одна из тех серых точек на карте, где жизнь крутилась вокруг глубокой черной дыры в земле. Шахта. Если закрыть глаза и попытаться вспомнить вкус моего детства, то на языке сразу появляется горьковатый, скрипучий привкус угольной пыли. В моем родном городке в семидесятые годы она была повсюду. Она оседала на подоконниках, окрашивала свежевыпавший снег в серый цвет и въедалась в поры кожи так глубоко, что казалось, будто мы все помечены этой землей еще в утробе матери. Я помню отца его руки были как наждачная бумага, а голос звучал так, будто в легких у него постоянно перекатывались мелкие камни. Мои родители не просто там работали они там исчезали, были частью этой огромной подземной машины. Отец и мать работали на шахте. Я помню, как они возвращались со смены два черных призрака с белыми, лихорадочно блестящими глазами на лицах, покрытых густым слоем угольной копоти.  Я помню маму, чьи глаза всегда казались подведенными тушью, но это была не косметика, а въевшаяся в веки порода, которую не брал никакой щелок. Мама долго оттирала руки жесткой мочалкой и хозяйственным мылом, но черные ободки под ногтями оставались навсегда. Шахта была нашим богом и нашим проклятием, она давала хлеб, но забирала свет и здоровье. Мы жили в старом бараке, где из всех удобств была лишь печка да ледяная вода из колонки на улице. Денег вечно не хватало. Моим деликатесом был ломоть черного хлеба, посыпанный сахаром и смоченный водой чтобы не рассыпалось. Мы жили в вечных сумерках. Если небо не было затянуто тучами, его закрывал дым из заводских труб. Но однажды я увидел то, что навсегда выбило почву у меня из-под ног. В те годы предел мечтаний обычного пацана из нашего двора ограничивался новым футбольным мячом или хотя бы целыми сандалиями. Но мой мир перевернулся в один душный июльский полдень, когда мне едва исполнилось семь. Я сидел в пыли у дороги, пытаясь построить что-то из камней и палок. Тишина была абсолютной, тягучей, нарушаемой только далеким гулом шахтного вентилятора. И тут звук, вдруг небо взорвалось. Звук не просто пришел он ударил меня в грудь, сбивая дыхание. Это был не гром, это был яростный, металлический рев, от которого задрожала сама земля под моими коленями. Тяжелый, рвущий воздух в клочья гул.  Я вскинул голову и замер, забыв, как дышать. Над моей головой, над всей этой нищетой и грязью, пролетел серебристый наконечник стрелы. Военный истребитель. Он шел так низко, и я успел увидеть всё: хищный прищур кабины, ослепительный блеск полированного дюраля и яростный огонь, вырывающийся из сопла. В ту секунду я понял: там, наверху, есть другая жизнь, есть сила, которая плюет на гравитацию и на угольную пыль. Там чисто. Там скорость. Там нет шахт. Этот самолет был похож на стального зверя, на царя, который милостиво позволил мне взглянуть на свое величие. Он исчез за секунду, оставив в небе тающий след, а в моей душе огромную, зияющую дыру, которую теперь можно было заполнить только авиацией.

С того дня я «заболел».

Денег на настоящие игрушки, разумеется, не было и купить готовую сборную модель в нашем магазине было невозможно, их привозили раз в год, и они разлетались за полчаса. Поэтому я стал инженером-самоучкой. Пока другие пацаны дрались или воровали яблоки, я превращал свой угол в каморке в авиационный завод. Я таскал с шахтного двора сосновые щепки, обрывки плотного картона и жестяные банки, выпрашивал у матери пустые обувные коробки, собирал обрывки проволоки. Моим божеством был клей БФ-2, который удавалось достать отцу. Я помню этот едкий запах, смешанный с ароматом свежей стружки, до сих пор он означал, что сейчас родится чудо. Моим самым драгоценным инструментом был старый складной нож с обломанным кончиком, который я заточил об камень до состояния бритвы. Я часами сидел, согнувшись в три погибели, и вырезал профиль крыла. Я клеил крылья из картона, армировал их спичками, обтягивал тонкой бумагой из старых газет. Мои модели не были идеальными, но для меня они были живыми. Я раскрашивал их обломками цветных карандашей, которые размачивал в воде. Мои пальцы были вечно в порезах, я заклеивал их изолентой и продолжал строгать. Я не просто строил модельки я строил свой личный выход из этого города. Каждая вырезанная из липы деталь была моим билетом в один конец. Отец, глядя на мои старания, только кряхтел и вытирал пот с черного лба: — Лёвка, брось ты это, — говорил отец, глядя на мои изрезанные ладони. — Руки у тебя рабочие, шахта таких любит человеком станешь. Небо оно для генеральских. Спустись на землю.

А я не мог. Я уже был там, за облаками.

Вечерами я подвешивал своих красавцев на тонких нитках к потолку. Когда в комнате гас свет и только угли в печи давали тусклый оранжевый отблеск, мои самолеты начинали медленно кружиться в тепловом потоке воздуха. Ночью, когда родители спали мертвым сном после смены, я лежал на жестком матрасе, смотрел вверх и представлял, что я там, в тесной кабине, пристегнутый ремнями, и подо мной не шахтерский поселок, а весь мир, который кажется маленьким и неважным. Я не знал, что «царь зверей», имя которого я себе присвоил, потребует от меня гораздо большего, чем просто умение клеить картон. Он потребует сломать себя, чтобы когда-нибудь по-настоящему взлететь. И падение будет гораздо больнее, чем я мог себе представить.