Глава 3. Шаг к мечте.

Мечты в моем городе стоили дорого. Не в плане усилий, этого добра у нас было навалом, а в самом приземленном, денежном эквиваленте. Когда ты сын шахтера в семидесятых, твои карманные расходы обычно равняются нулю, умноженному на дырку в кармане. Но однажды на облезлой доске объявлений у автовокзала я увидел его. Помятый плакат извещал, что в областном центре, за пятьдесят километров от нашей пыльной безнадеги, состоится «День открытых дверей на военном аэродроме». Там обещали живых пилотов в кожаных куртках и, что важнее, настоящие, пахнущие керосином и небом самолеты, к которым можно будет прикоснуться. Проблема была в цифрах. Билет на автобус в обе стороны плюс символическая плата за вход в сумме составляли три рубля сорок копеек. Для кого-то это был просто обед в ресторане, для меня годовой бюджет на покупку клея и картона. Просить у родителей было бесполезно. Мама как раз считала копейки, чтобы купить мне новые ботинки к осени, а отец после смены только тяжело вздыхал, глядя в пустой кошелек. — Спустись на землю, Лёвка, — в сотый раз повторил он. — Не наш это праздник. Но «лев» внутри меня уже почуял запах добычи. Я решил, что доберусь до аэродрома, даже если мне придется толкать этот автобус до самого города плечом. Мой план по «обогащению» был прост и беспощаден, как инструкция к станку. Первым делом я отправился туда, куда обычные дети ходить боялись, на старые отвалы за восточной шахтой. Мой рабочий день начинался в пять утра, пока туман еще прижимал угольную гарь к земле. Я искал цветмет. Это была грязная, остервенелая работа. Я разгребал голыми руками кучи промышленного мусора, выковыривая из слежавшейся породы обрывки медного кабеля в оплавленной изоляции и тяжелые алюминиевые шины. Ржавчина въедалась в порезы на ладонях, а тяжелый мешок с ломом резал плечо до синяков. За неделю таких вылазок, пропахший мазутом и серой, я выручил в пункте приема свой первый рубль и десять копеек. Деньги были тяжелыми, пахли железом и моим собственным потом, но этого было катастрофически мало. Затем я переключился на услуги тягловой силы. В нашем поселке уголь привозили к домам и сваливали кучей прямо у ворот. Пожилым соседям было тяжело перекидывать его в сараи, и тут появлялся я. За одну такую смену три-четыре часа махания тяжелой совковой лопатой, когда пыль забивает горло, а спина перестает разгибаться мне платили тридцать копеек. После работы я возвращался домой таким же черным, как мой отец, и мама долго молча терла мне спину на кухне, стараясь не смотреть на мои дрожащие от усталости руки.

Но самым сложным стал финальный этап торговля «душой».

Я вытащил из-под кровати свои лучшие работы: МиГ-15, на который ушло всё лето, и изящный Як-3. Я отполировал их бока до блеска и отправился на местный рынок. Я стоял между рядами с подгнившей картошкой и старым тряпьем, держа свои самолеты перед собой, как священные реликвии. Прохожие косились на меня с недоумением, в мире, где люди боролись за лишний килограмм сахара, мои деревянные птицы казались нелепой причудой. Мимо проходили угрюмые работяги, толстые тетки с авоськами, и тут я впервые столкнулся с настоящим хищником нашего двора. Его звали Васька «Хлыщ». Он был на три года старше, носил кепку-малокозырку и считал, что всё, что движется или продается в этом районе, принадлежит ему. — О, гляди-ка, Лёва моделист бизнес открыл, — сказал он, сплевывая шелуху от семечек прямо к моему «МиГу». — А налог платить кто будет? За место, за воздух, за то, что я сегодня добрый? Он потянулся своей грязной лапой к самолету. В этот момент внутри меня что-то щелкнуло. Тот самый «царь зверей», которого я в себе взращивал, впервые показал зубы. Я не испугался. Я просто почувствовал холодную, концентрированную ярость. — Тронешь — пальцы поломаю, — сказал я тихо. Голос не дрогнул, и это удивило меня самого. Хлыщ замер. Он не ожидал, что тихий мальчик с щепками выдаст такой тон. Он был больше, сильнее, но в моих глазах он увидел что-то такое, что заставило его отступить. Он сплюнул еще раз, буркнул что-то про придурка и ушел.

Это была моя первая маленькая победа. Имя Лев начало обретать вес.

В тот день я продал Як-3 за полтора рубля заезжему инженеру из управления шахты, даже не торгуясь. В его глазах я увидел не жалость, а какое-то странное уважение. Когда он забирал самолет, я почувствовал, как внутри что-то оборвалось, будто я продал кусок собственного неба за несколько бумажек. Последние сорок копеек я добил сбором бутылок в парке у дома культуры после субботних танцев. Унизительное занятие для того, кто считает себя Львом, но я просто выключал эмоции. Я считал не бутылки, я считал километры, которые отделяли меня от аэродрома. К вечеру воскресенья в моей жестяной банке из-под чая лежала заветная сумма. Три рубля сорок копеек. Мои ладони были стерты в мозоли, под ногтями навсегда поселилась черная кайма, а плечи ныли от веса мешков. Но когда я пересчитывал эти мятые, грязные рубли, я чувствовал не усталость, а холодное торжество. Я заработал право на свою мечту сам. Я еще не стал летчиком, но я уже перестал быть просто ребенком. Я стал тем, кто берет от этой жизни то, что ему нужно, какой бы грязной ни была работа. Путь не был легким. Автобус, который должен был отвезти меня в областной центр, оказался старым Икарусом, который, казалось, сам еле держался на колесах. Водитель, похожий на угрюмого шахтера, только что сменившего смену, плюнул на асфальт и буркнул: «Готовьте билеты, мальцы». Я крепко сжал свои три рубля сорок копеек в кулаке, прижимая к груди смятую от долгих перебираний модельку, тот самый МиГ-15, который я оставил себе как талисман. С самого начала всё пошло не по плану. Вместо ровного гула двигателя автобус издавал жалобный скрежет, а по салону расползался запах горелого масла. Примерно на полпути, за какой-то глухой деревней, он задергался, чихнул и замер. Водитель вылез, открыл капот и стал с матом что-то там ковырять. Пассажиры, в основном тетки с сумками, заволновались. Я же почувствовал, как внутри всё сжалось. Неужели всё зря? «Да черт с ним!» — промелькнула мысль. Я вышел из автобуса. Вокруг была только бесконечная летняя пыль, поле пшеницы, колышущееся под ветром, и я. Один. Мое сердце заколотилось. До города было еще километров десять. Я пошел пешком. По обочине, обходя выбоины, вдыхая горячий воздух, пахнущий пылью и травами. Солнце палило нещадно, одежда, казалось, начала плавиться. Я вспоминал летчиков, которых видел на плакате их спокойные, уверенные лица, их крепкие руки. Я представлял, как сам иду к своему самолету, а не шагаю по обочине, как потерянный щенок. Каждые полчаса я останавливался, пил воду из своей фляжки, которая давно стала теплой, и думал: «Может, зря? Может, отец прав, и небо не для таких, как я?» Но потом вспоминал рев истребителя, блеск крыльев, взгляд летчика и шел дальше. Когда я, наконец, увидел вдали очертания города, мои ноги уже не держали. Я был покрыт пылью с ног до головы, и казалось, что я из этой пыли и состою. Моя единственная моделька МиГ-15, которую я держал в кармане, превратилась в груду картонных обломков. Аэродром оказался дальше, чем я думал. Пришлось плутать по окраинам, спрашивать дорогу у редких прохожих, которые смотрели на меня с любопытством, будто на пришельца. Но вот, наконец, впереди показался высокий бетонный забор, а над ним силуэты, которые заставили меня забыть обо всем. Это были они. Огромные, стальные, величественные. Разные самолеты стояли ровными рядами на бетонном поле, залитом солнцем. МиГи, Сушки, какие-то незнакомые мне транспортники. Они дышали жаром, и воздух вокруг них вибрировал от их скрытой мощи. Запах керосина, раскаленного металла и чего-то неуловимо мужского, запаха силы и опасности ударил мне в ноздри. Это было лучше, чем любая сгущенка. Я проскользнул через дыру в заборе, о которой, кажется, знали все местные пацаны. Толпа была приличная люди, тоже приехавшие издалека, с восторгом разглядывали технику. Но меня интересовало только одно. Я подошел к одному из истребителей. Это был МиГ-21, тот самый, что я пытался собрать из щепок. Я осмелился прикоснуться к его крылу. Металл обжигал кожу. Я прижался к нему щекой, чувствуя его тепло, его мощь. — Нравится, пацан? — раздался рядом глубокий голос. Я обернулся. Передо мной стоял летчик. Настоящий! В темных очках, в потертой кожаной куртке, с легкой усмешкой на лице. Он был именно таким, каким я его представлял: уверенный, спокойный, словно высеченный из камня. — Я… я очень хочу летать, — выдохнул я, не отрывая взгляда от его самолета. Он посмотрел на меня, на мои грязные руки, на мои стоптанные кеды, на мои глаза, полные какого-то дикого восторга. Он, кажется, увидел в моих глазах нечто большее, чем просто мальчишеский восторг. — Вижу, — он кивнул. — Нелегко будет. Много труда, много пота. И нервов. Он подошел к кабине, открыл фонарь. — Хочешь залезть? Только без шалостей. Сердце заколотилось так, что, казалось, заглушило все звуки аэродрома. Я забрался в кабину. Это был космос. Рычаги, датчики, лампочки всё сверкало и манило. Я осторожно взял в руки штурвал, чувствуя его гладкость, его вес. И тогда он сказал: — Ты думаешь, что знаешь, как управлять? Это не просто. Тут надо быть зверем, который умеет чувствовать машину. Но у тебя глаза горят, это главное. — Я буду на таком летать, — ответил я, и это не было мечтой. Это был план. Он усмехнулся, потрепал меня по плечу рукой, пахнущей небом, и сказал: — Помни, парень, — сказал он, — небо не терпит слабаков. Никогда. Я вышел из кабины, совершенно ошарашенный, но с твердым решением. Стояв там, среди рева моторов маленький подросток из шахтерского гетто, я понимал, что переступил черту. Назад дороги не было. Этот день был не просто экскурсией. Это было посвящение. Я понял, что путь к моей мечте будет долгим и трудным, но я уже ступил на него. А дорога, которую я прошел, чтобы сюда добраться, была лишь первой разминкой. Но в тот момент я не знал, что этот шаг приведет меня к обрыву, но в тот момент я был самым счастливым зверем в этой бетонной саванне. А дорога, которую я прошел, чтобы сюда добраться, была лишь первой разминкой.