Глава 7. Первый клык.

Девяностые ворвались в наш город не как ветер перемен, а как ядовитый смог, в котором каждый выживал как мог. Страна трещала по швам, идеалы рушились, а на улицах вместо законов начали действовать инстинкты. Мой «год нормальности» закончился похоронами отца, и теперь у меня не было выбора, я должен был стать кормильцем. Мой день превратился в бесконечный цикл из мазута, навоза и подавленной ярости. Утром я шел в ремонтные мастерские. Девяностые выжали из шахты последние соки: оборудование было изношено до предела, всё держалось на честном слове и синей изоленте. Я работал обходчиком и слесарем: лазил по обледенелым эстакадам, затягивал гайки огромными ключами, от которых немели плечи, и вычищал запекшуюся смазку из подшипников. Мои руки стали грубыми, кожа на ладонях лопалась от холода и щелочи, а под ногтями поселилась вечная траурная кайма, которую не брало никакое мыло. Но это была «чистая» работа по сравнению с тем, что ждало меня вечером. Когда над селом садилось тусклое солнце, я шел на ферму к Степану, отцу Нади. Это был мой личный круг ада. Степан, мощный, заросший щетиной старик, смотрел на меня как на досадную помеху. Он давал мне самую грязную работу: чистить коровники, таскать стокилограммовые мешки с комбикормом и выгребать навоз из загонов. — Ну что, летчик, бери вилы, штурвал тебя ждет! — басил он, и его тяжелый хохот заставлял меня стискивать зубы до хруста. Я работал остервенело. Я втыкал вилы в липкую солому так, будто протыкал горло своей судьбе. Я таскал мешки, чувствуя, как позвоночник готов провалиться в трусы, и каждый шаг давался мне через «не могу». Но самой невыносимой была не физическая нагрузка. Самым страшным моментом было время, когда рабочая смена на ферме заканчивалась, и у ворот появлялась девятка Хлыща. Васька выкатывался из машины в своей кожаной куртке, вальяжный и уверенный в своей безнаказанности. Из колонок орала какая-то попса, разрезая вечернюю тишину, а Хлыщ, картинно прислонившись к капоту, закуривал дорогую сигарету. И тогда выходила Надя. Она проходила мимо меня, я в это время обычно обливался потом, грузя остатки сена или оттирая руки от грязи у колонки. Она даже не замедляла шаг. Её равнодушие било больнее, чем затрещины Степана. Она садилась в машину к Ваське, и я видел в зеркале заднего вида, как она смеется над его плоскими шутками. — Эй, моделист! — кричал Хлыщ, газуя так, что облако вонючего сизого дыма окутывало меня с ног до головы. — Не забудь хвост занести, а то коровы взлетят! Надя не оборачивалась. Она была частью этого дыма, этой пыли, этой земли. Каждый такой момент был как щепотка соли, брошенная в открытую рану. Внутри меня всё выло от несправедливости. Я ненавидел Хлыща за его легкость, ненавидел Степана за его приземленность, но больше всего я ненавидел себя. Ненавидел за то, что вынужден здесь находиться. Но именно в эти минуты, когда я стоял, обтекаемый грязью и унижением, во мне рос первый клык. Злость перестала быть истеричной. Она стала фундаментом. Я возвращался домой поздно ночью, когда мать уже спала. Мои мышцы ныли так, что я не мог сразу лечь. Я садился за стол, смотрел на свои изуродованные работой руки и доставал спрятанные анкеты в летное училище. Эти бумаги были моей единственной связью с реальностью, где нет навоза и Хлыща. Я заполнял их с маниакальной тщательностью, букву за буквой, чувствуя, как моя ненависть превращается в холодную энергию взлета. Мир хотел, чтобы я ползал. Мир хотел, чтобы я смотрел в спину Хлыщу и выгребал дерьмо за коровами Степана. Но чем глубже я погружался в эту грязь, тем яснее понимал, что я вырвусь. Не ради того, чтобы доказать что-то Наде, а ради того, чтобы никогда больше не чувствовать этот запах солярки и поражения. Мои клыки крепли с каждым мешком сена, с каждым издевательским смешком. Я превращался в зверя, которого невозможно удержать в загоне. Мне исполнилось восемнадцать. Для системы я перестал быть мальчиком со странностями и стал призывным ресурсом. В кабинет военкома я зашел не как проситель, а как человек, который пришел за своим. В руках папка с документами: аттестат с отличием, справки из авиаклуба, результаты медкомиссии, которую я прошел в области за свой счет. Я верил, что против фактов не попрешь. Кабинет подполковника Савельева пах так, как пахли все присутственные места в девяностых: старой бумагой, дешевым табаком «Прима» и легким шлейфом вчерашнего перегара. Сам подполковник, грузный мужчина с багровым лицом, листал моё дело так, будто это была инструкция к сломанному чайнику. — Так, — буркнул он, не поднимая глаз. — Лев... Значит, в летное собрался? В Качинское или Сызранское? — В Армавирское, — четко ответил я. — Все документы готовы. Прошу направить на прохождение мандатной комиссии. Савельев наконец поднял голову. В его глазах не было ни злости, ни интереса. Только бесконечная, липкая усталость человека, который каждый день отправляет людей в мясорубку. — Какое училище, парень? Ты в своем уме? — военком бросил моё личное дело на стол. — Страна разваливается, летные школы сокращают, керосина на учебные вылеты нет. Нам пехота нужна. В Чечне стреляют, а он в облака захотел. — Я хочу быть военным летчиком, — твердо сказал я. — У меня отличные характеристики, я прошел медкомиссию... — Ты, парень, видать, телевизор не смотришь, — он откинулся на спинку стула, и тот жалобно скрипнул. — Страна по швам трещит. В авиаучилищах набора почти нет, самолеты стоят без керосина, инструкторы увольняются. Какое небо? Нам сейчас пехота нужна. В Грозном пацаны твоего возраста в цинках уезжают, а ты в стрижи метишь? — У меня есть право на образование, — я почувствовал, как внутри начинает закипать та самая холодная ярость. — Мои показатели по здоровью — 1.0. Психотесты пройдены. Вы не имеете права мне отказать. — Право? — Савельев вдруг ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула чернильница. — Право у тебя одно — Родину защищать там, куда Родина пошлет! А пошлет она тебя в сапоги. В мотострелки. Через две недели отправка. Считай, что в летчики ты не прошел по морально-волевым — военком подался вперед, и я снова увидел в его глазах того самого Царя Зверей. — Ты пойдешь туда, куда я тебя пошлю. Отработаешь два года, а потом, если живой вернешься, поступай хоть в балетное. — Вы просто план закрываете! — я сорвался на крик, подавшись вперед через стол. — Вам плевать, что я могу быть пилотом, вам нужно просто заполнить дырку в отчете! — Выйди вон! — прохрипел подполковник, и на его шее вздулись вены. — Конвой позову, мигом в обезьянник улетишь. Иди к матери, прощайся. Я выскочил из военкомата, задыхаясь от бессилия. Дома меня ждал последний удар. В почтовом ящике лежал конверт из училища. Я вскрыл его прямо там. Короткий текст на серой бумаге бил наотмашь: «В связи с сокращением квот на текущий учебный год, ваше личное дело возвращено в комиссариат. Рекомендуется поступление после прохождения срочной службы». «После армии». Эти слова звучали как смертный приговор. В девяностые «после армии» часто означало в деревянном ящике или с выжженной душой. Я зашел в дом. Мать сидела на кухне в полной темноте. Она даже не включила свет, просто смотрела в окно на терриконы. Она стала такой маленькой, такой хрупкой... Я понял, что если я сейчас уйду — на Кавказ, в Сибирь, куда угодно, она просто перестанет дышать. Система забирала меня, чтобы сделать пушечным мясом, и одновременно убивала единственного человека, который мне остался. — Лёвушка, это ты? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Тебя забирают, да? Я слышала, что Ваську Хлыща отец отмазал..., купил ему справку. А у нас... у нас ведь нет денег, сынок. В её голосе была такая безысходная покорность, что мне захотелось выть. Царь Зверей — это безликое государство, торжествовал. Оно не давало мне летать, оно отбирало мою жизнь и уничтожало мою мать. Оно противоречило всему, во что я верил. Я подошел к ней, обнял за худые плечи и почувствовал, как во мне окончательно затвердел мой первый клык. — Никуда я не поеду, мам, — прошептал я. — Ни в какую пехоту. В ту минуту я принял решение. Если мир играет со мной не по правилам, если он закрывает небо и вырывает сердце, я больше не буду играть честно. Я найду способ обмануть эту машину. Я не позволю им сожрать нас. Справедливости не существовало, был только закон джунглей, и я собирался стать в этих джунглях самым опасным хищником. Военкомат хотел получить солдата, а получил врага, который научился ненавидеть Систему каждой клеткой своего тела.