Глава 6. Черная дыра.

Этот год стал для меня затяжным прыжком без парашюта. Я решил, что, если небо причиняет столько боли, значит, нужно просто перестать смотреть вверх. Первым делом я провел зачистку. Я вынес из своей комнаты всё, что напоминало об авиации. Журналы «Крылья Родины» и «Моделист-конструктор», которые я собирал по крупицам, отправились в дальний угол сарая, под груду старой ветоши и ржавого железа. Я не смог их сжечь, рука не поднялась, но я завалил их хламом так, чтобы даже случайно не наткнуться на знакомую обложку. Это было похоже на ампутацию без наркоза: я отрезал часть себя, надеясь, что рана затянется рубцом нормальности. Я устроился в ремонтные мастерские при шахте. Моими новыми идолами стали разводной ключ, солидол и тяжелые шестерни подъемных механизмов. Я сознательно выбирал самую грязную и изматывающую работу. Я хотел, чтобы к вечеру мои руки гудели так, чтобы я не мог держать карандаш, а мозги превращались в кашу, неспособную на сложные расчеты аэродинамики. Я вбивал в себя мысль: «Ты — рабочий. Твое место здесь, в мазуте. Смирись». Самым сложным было переучить глаза. Это была настоящая дрессировка. Каждый раз, когда я слышал в небе знакомый гул, я заставлял себя смотреть в землю. Я изучал трещины на асфальте, узоры угольной пыли, носки своих стоптанных ботинок, что угодно, лишь бы не видеть этот проклятый след на небе. Я боялся, что, если подниму голову хотя бы на секунду, вся моя «нормальная» жизнь рассыплется, как карточный домик. Я пытался копировать поведение местных парней. Стал ходить на танцы в местный ДК, стоял в кругу, курил дешевые сигареты, хотя они вызывали у меня только кашель, и поддерживал пустые разговоры о том, сколько кубов выдала смена или у кого мощнее мопед. Я имитировал их интересы, их смех, их приземленную уверенность в завтрашнем дне. В эти моменты я чувствовал себя шпионом в тылу врага, я знал все пароли и явки, но внутри меня всё равно пульсировал чужой ритм. Больше всего я боялся тишины. В тишине голос «льва» становился невыносимо громким. Он спрашивал: «Ради чего ты это делаешь? Чтобы понравиться тем, кто тебя презирает? Чтобы доказать Наде то, что ей уже не важно?» По ночам мне снились полеты. Я просыпался в холодном поту, чувствуя на руках фантомную тяжесть штурвала, и тут же шел на кухню, пил ледяную воду, внушая себе: «Это просто сон. Завтра в семь утра пойду в мастерскую». Я даже пытался вылечить себя математикой. Когда я видел птицу в небе, я заставлял себя не восхищаться её полетом, а сухо вычислять вес, силу трения и расход энергии. Я пытался превратить магию в формулы, надеясь, что так она перестанет меня манить. Но это была иллюзия. Я не становился нормальным, я просто становился пустым. Я был как двигатель, работающий на обедненной смеси. Вроде и крутится, но мощи нет, один звон и перегрев. Весь этот год был одной большой ложью, попыткой превратить хищника в домашний скот. И чем больше я старался, тем яснее понимал: небо невозможно забыть, его можно только временно предать. И эта измена выжигала меня изнутри быстрее, чем любая угольная пыль. Сирена на шахте — это не просто звук. Это низкий, вибрирующий стон самой земли, от которого в домах дрожат стекла, а у женщин мгновенно каменеют лица. В тот день сирена выла непривычно долго, захлебываясь в собственной хрипоте. Я стоял в мастерской, сжимая в руках замасленный ключ, и чувствовал, как по спине медленно сползает ледяная капля пота. «Только не пятый горизонт, — стучало в висках. — Только не там, где отец». Но это был именно пятый. Черная дыра, как мы называли шахту, наконец-то решила, что мой отец задолжал ей слишком много. Обвал произошел мгновенно. Слой породы толщиной в сотни метров просто схлопнулся, превращая штреки в братские могилы. Три дня мы стояли у копра, толпа женщин в черных платках и нас, мужчин, чьи лица серы от пыли и бессонницы. Три дня тишины, прерываемой только лязгом спасательной техники. А потом вердикт: «Доступа нет. Работы прекращены». У отца даже не было могилы. Его похоронили заживо в том самом месте, которому он отдал тридцать лет жизни. Через неделю после того, как в пустой гроб на местном кладбище насыпали символические горсти земли, к нам пришел Аркадий Петрович. Директор. «Хозяин». Он заполнил собой всю нашу крохотную кухню. Дорогое пальто, запах импортного табака и золотые часы, которые вызывающе тикали в такт моему бьющемуся сердцу. Он сел, не дожидаясь приглашения, и выложил на клеенку стола папку с гербовой печатью. — Лев, — начал он, и я кожей почувствовал фальшь в его вкрадчивом голосе. — Трагедия ужасная. Мы все скорбим. Но закон есть закон. Внутренняя комиссия провела расследование. Твой отец… он пренебрег правилами крепления. Зашел в опасную зону без страховки. Я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось. Мой отец, который проверял каждую балку по три раза, который учил меня, что в шахте осторожность — это религия, «пренебрег правилами»? Это была ложь. Наглая, гнилая ложь, состряпанная, чтобы сэкономить на выплатах семье погибшего. — В акте указано: «грубое нарушение техники безопасности», — продолжал директор, поправляя манжеты. — Это значит, что никаких компенсаций от государства не будет. Пенсия по потере кормильца копейки. Мать твою мне жалко, да и ты парень толковый. Он подался вперед, и его глаза, маленькие и холодные, впились в меня. — У меня в четвертой смене недокомплект. Иди на место отца. Я закрою глаза на твой возраст, оформлю как взрослого. Дам подъемные, помогу с долгами. Будешь кормить мать, жить в этом доме, я распоряжусь, чтобы вас не выселяли. А иначе… сам понимаешь, жилье ведомственное. Нет работника — нет квадратных метров. В этот момент я всё понял. Я смотрел на него и видел не директора. Я видел шакала. Мелкого падальщика, который пришел забрать последнее — мою свободу. Но за его спиной я внезапно увидел нечто большее. Весь этот год я пытался быть «нормальным» для Системы. Я думал, что если я буду покорным, если я откажусь от неба, Система меня защитит. Но я ошибся. Царь Зверей — это не человек. Это огромное, бездушное Левиафаново тело — наши верхи . Они построили эти гнилые шахты. Они установили планы, ради которых люди лезут в петлю. Они позволили этому шакалу в дорогом пальто подделывать акты о смерти, чтобы не платить вдове. Эта великая и страшная машина перемалывает тысячи таких, как мой отец, чтобы смазывать свои шестеренки нашей кровью. И сейчас этот Царь Зверей смотрел на меня глазами директора, предлагая мне сделку: стань таким же рабом, как отец, залезь в ту же нору, и я позволю тебе доесть объедки со своего стола. Я посмотрел на свои руки. Они были черными от мазута. Весь этот год я пытался убить в себе Льва, чтобы стать частью этой системы. И что я получил? Мой отец лежит под миллионами тонн камня, признанный виновным в собственной смерти, а мне предлагают спуститься в ту же могилу. — Вы хотите, чтобы я продал вам свою жизнь за право не оказаться на улице? — спросил я. Мой голос был таким холодным, что Аркадий Петрович на секунду отвел взгляд. — Я предлагаю тебе стабильность, щенок, — огрызнулся он, теряя терпение. — Выбирай: или забой, или вокзал. Государству не нужны мечтатели, ему нужен уголь. Я встал. В этот момент я почувствовал, как во мне просыпается нечто первобытное. Тот самый Лев, которого я так долго душил, наконец-то вырвал чеку. — Вы правы, — сказал я, глядя ему прямо в зрачки. — Государству нужен уголь. Но мне нужно небо. И я больше не подарю вам ни единого часа своей жизни. Мой отец отдал вам всё, и вы плюнули ему на могилу, которой даже нет. — Ты пожалеешь, — прошипел директор, вставая и хватая свою папку. — Ты приползешь ко мне на коленях, когда мать начнет пухнуть от голода. — Не приползу, — отрезал я. — Я лучше разобьюсь, падая с высоты, чем буду медленно гнить в вашей дыре под присмотром таких, как вы. Когда дверь за ним захлопнулась, я подошел к окну. Там, за горизонтом, над дымящими терриконами, небо оставалось чистым и равнодушным. Я понял, что Царь Зверей не прощает бунта. Он будет преследовать меня, он будет ставить подножки, он будет пытаться вернуть меня в стойло. Но теперь я знал врага в лицо. Это была не просто нищета, не просто директор — это была вся эта огромная, ломающая людей машина. Я больше не был «нормальным». Я стал изгнанником в собственном селе. Но в ту ночь, впервые за год, я достал свои чертежи. Мои руки дрожали, но это была не усталость. Это был азарт хищника, который наконец-то вышел на тропу войны. Если этот мир хочет, чтобы я ползал, я сделаю всё, чтобы взлететь ему назло.