9/11

Утро одиннадцатого сентября снизошло на город с невесомой лаской, божественными ладонями, что касаются чела обречённого. Метеорологи позже облекут эту лазурь в слова «совершенный осенний день», и впервые их язык, обычно полый и газетный, случайно коснётся края истины. Температура парила у отметки в восемнадцать градусов — тепло, родственное обжигающей страстью. Небесный свод над пятью боро был чист до рези в глазах; видимость простиралась на сорок километров, и в этом хрустальном воздухе всякая башня, всякая водонапорная цистерна на кровле, всякая пожарная лестница, зигзагом крыл сбегавшая по кирпичным телам зданий, обретали резкость апокалиптической гравюры. Ветер, слабый и нерешительный, замер в листве платанов, точно херувим, сложивший крылья перед вратами. Влажность дышала ровно той мерой, когда кожа становится живым алтарём, принимающим ласку света. Утро обещало день столь совершенный, что сам город, ещё не стряхнувший дрёму, подставлял лицо солнцу с безмятежным доверием младенца, не ведающего жертвенного ножа. В Бруклине, вдоль набережной, где первые праздношатающиеся уже выгуливали своих питомцев, путавших лапы в поводках, бегуны в неоновых ризах мелькали, точно всполохи молний, а матери катили коляски, в которых спали херувимчики с молочной пеной на губах, — двое наших героев медленно текли вдоль перил, и солнце, восставшее над Куинсом, вызолачивало их лица, будто иконописный свет, стремясь примирить с реальностью, где ничто не прижилось. Август шагал чуть впереди; его долгая фигура в сером лонгсливе, в толстовке с капюшоном, простёртым, как монашеский куколь, и в мешковатых джинсах, складками опадавших на кеды, отбрасывала на асфальт тень, похожую на скрижаль с ещё не проступившими письменами. На плече висел холщовый мессенджер — в недрах его катались кассеты, точно зерна в сухом стручке, блокнот с никем не читанными псалмами. Длинные пальцы, вечно чуть испачканные канифолью и графитом, нервно поглаживали лямку — движение, похожее на перебор чёток. Гитлер плёлся следом, и облик его являл зрелище, несообразное ни утру, ни теплу. Камуфляжные шорты, принадлежавшие в обычный день Августу, пережившие и концерт Radiohead, и два года бесплодной пустыни, держались на широком чёрном ремне с металлическими кольцами, звеневшими тихо, будто кандалы. Вообще-то шорты эти изначально принадлежали Августу — но Август не возражал против того, чтобы его друг их использовал. После того самого вечера в Roseland Ballroom, подробности которого оба никогда не обсуждали вслух, Август, снедаемый стыдом столь жгучим, что он не мог смотреть на собственную одежду без краски на щеках, потратил полночи на застирывание ткани в раковине миссис Гольдблюм. Наутро он молча переложил шорты в стопку вещей Гитлера, и тот, ни о чём не спросив, просто принял подношение как должное — и носил их с тех пор с королевской небрежностью. Обвислая майка с выцветшим принтом болталась на острых плечах, а сандалии на босу ногу довершали картину, делавшую его похожим на падшего серафима, изгнанного из сна в чужой гостиной. Вороны волосы, тронутые ржавчиной алости, стояли дыбом, а пронзительные голубые глаза — два ледяных богоявленских света — смотрели на мир с выражением, уже ставшим не маской, но самим лицом: перманентное раздражение, за коим брезжил неугасимый голод. — Я не понимаю, зачем мы вообще сюда попёрлись в такую рань, — произнёс он тоном, каким обыкновенно реагировал на любое предложение, исходившее не от него самого. — Потому что погода хорошая, я хочу погулять перед школой, — ответил Август, стараясь, чтобы голос звучал легко. — И потому что мы уже две недели не выходили дальше магазина за углом. — И что? — огрызнулся Гитлер. — В магазине за углом есть всё необходимое для поддержания жизни. Лапша. Кофе. Сигареты. — Ты не куришь. — Могу начать. В те дни его мнение о табаке ещё не успело закостенеть в непримиримую ненависть, какая отличала его зрелые годы; оно пребывало где-то на полпути между брезгливым любопытством и ленивым безразличием, и сигарета пока что оставалась для него не столько пороком, сколько незакрытым вопросом в анкете, которую он всё собирался, но никак не удосуживался заполнить. Август промолчал. Эта тактика — молчать, когда Гитлер заводился, — была им отработана до автоматизма, и, хотя она никогда не приводила к миру, она хотя бы не приводила к немедленному взрыву. Он смотрел на воду Ист-Ривер, блестевшую под солнцем елеем, на мосты, перекинутые через пролив, словно опухшие золотые вены, на белые катера, сновавшие туда-сюда, и старался не думать о том, что их альбом — год записи, полгода сведения, неделя распространения, и полное исчезновение со всех радаров, точно дым, растворившийся в небесной лазури, — не взлетел. Ни одна радиостанция не взяла их псалмы в ротацию. Ни один лейбл не ответил на демо-кассеты. Ни один рецензент не удостоил их даже хульной рецензией. Альбом просто… исчез, как утренний туман, оставляя за собой одну лишь сырость и трупный запах. — Мы должны были быть там, — вдруг произнёс Гитлер, и его голос сделался приглушённым, точно доносился из-за закрытой скинии. Август не стал спрашивать, что значит «там». Он знал. «Там» означало сцену, означало тур, означало жизнь, чаемую, но не рождённую. — Ни один великий музыкант не взлетел с первой попытки, — сказал он — слова, бывшие уже не утешением, но заклинанием, выцветшим от частых повторений. — И знаешь что? — отозвался Гитлер. — Может, никакой следующей не будет. — Он не добавил «и это к лучшему», но Август услышал эту фразу так же ясно, как если бы она была произнесена вслух. — Я вернусь к рисованию, знаешь. Вот где сейчас все деньги. Они остановились у перил Бруклин-Хайтс-Променад — места, откуда открывался лучший вид на Нижний Манхэттен. Башни-близнецы возвышались на горизонте двумя серебряными столпами, пронзившими ткань небес, милые врата в вечность. В это утро, ясное до сверхъестественности, они виделись до мельчайших деталей: каждое окно горело золотом, каждая балка фасада мерцала, как мощевик, и свет, отражавшийся от стекла, был похож на тихое пение серафимов. Август залюбовался ими — в этом зрелище таился покой, утверждение: вот, мы здесь, мы в Нью-Йорке, мы часть этого гигантского, бурлящего механизма, даже если механизм пока что перемалывает нас в прах. Гитлер тоже устремил взор в горизонт. В нём читалась жажда, неутолимая, молитвенная, словно он стремился вобрать в себя эти здания, раствориться в них, а их — в себе. Зрачки его расширились, как у мистика перед лицом видения, и в эту самую секунду в небе явился самолёт. Обыкновенно в нью-йоркском воздухе алюминиевые птицы столь же незаметны, сколь голуби или пар из вентиляционных решёток метро. Но эта машина летела низко, тяжело, курсом, не вписанным ни в одну небесную книгу, — точно копьё, пущенное в самое сердце города. Август заметил её первым. Палец, до того бесцельно водивший по перилам, окаменел. — Смотри, — выдохнул он. — Адольф, смотри. Гитлер, оторванный от своих мрачных дум, поднял голову. И в тот самый миг, когда два их взгляда слились с алюминиевым крестом в небе, авиалайнер — American Airlines Flight 11, угнанный час назад над Бостоном, — вонзился в Северную башню. Звук достиг ушей на несколько мгновений позже вспышки. Низкий грохот, утробный вопль, отразившийся эхом от сотен зданий, и мнилось, сама земля испустила стон. Затем — рёв, и затем — тишина на мгновение. Из верхних этажей, разверзшихся, грудь агнца под ножом, вырвался огненный шар — в сердцевине оранжевый, словно геенна, по краям чёрный, как пепел кадильный. В небо потянулся столб дыма — густой, маслянистый, переливавшийся оттенками антрацита и серебра, точно жидкий витраж. И на асфальт, на крыши, на машины, припаркованные внизу, начали падать обломки: куски алюминия, стеклянная пыль, офисная бумага. Тысячи листов — контракты, отчёты, счета, чья-то любовная записка, — подхваченные ветром, летели между небоскрёбов, словно белые кони, выпущенные из закланной скинии. Август окаменел. Длинное лицо его, только что обласканное солнцем, приобрело оттенок старого воска. И смотрел, как дым заполняет небо над городом, который он любил. А Гитлер? Гитлер смотрел — и лицо его, секунду назад бывшее маской усталой злости, вдруг ожило. По нему пробежала дрожь. Его глаза расширились, и в пронзительной голубизне, вобравшей два года неудач и разочарований, загорелся свет. Не ужас. Не страх. Не сострадание. Скорее — священный трепет. Посвящённый наблюдает за жертвоприношением, зрея исполнение пророчества. — Нам нужно туда, — произнёс он тихо, и в голосе его не было ни дрожи, ни сомнения. — Мы должны увидеть это вблизи. — Что увидеть? — переспросил Август, не веря своим ушам. — Туда! — повторил Гитлер. — Пока всё не оцепили. Пока мы можем пройти. Мы должны это видеть. Это же… Он не договорил. Бруклинский мост встретил их рекой людей, тёкшей вспять. Офисные работники в дорогих костюмах, галстуки их мотались, как языки колоколов, женщины босые, сжимавшие в руках туфли, точно сорванные с ног лепестки, туристы с камерами, мёртвым грузом висевшими на запястьях, — все они текли единым потоком, и на лицах их горела одна-единственная эмоция: страх. Август, увлекаемый Гитлером против течения, чувствовал рыбьм хвостом. Локти, плечи, рюкзаки бились о его тело — он не чувствовал боли; он вообще мало что чувствовал, кроме бешеного сердцебиения и ледяного, трансцендентного холода в груди. Один раз он упал, споткнувшись о чей-то брошенный чемодан, но Гитлер даже не обернулся. Где-то на середине моста, когда солнце ещё слепило, а воздух ещё хранил обманчивый мёд утреннего благословения, само мироздание вдруг издало звук — низкий, утробный, нарастающий, точно незримый херувим протрубил в шофар, возвещая не мир, но рассечение времени. Звук этот не имел источника; он шёл отовсюду — из воды, из камня, из крови, бегущей вспять в жилах. Август поднял голову, и небо разверзлось, являя второго ангела смерти — United Airlines Flight 175, чей силуэт, облитый золотом, скользил в лазури столь низко, что, казалось, крылья его задевали шпили алтарей. В тот миг, когда первый самолёт уже обратил Северную башню в пылающий жертвенник, второй ещё только чертил по небосводу предвечную дугу — плавную, почти сомнамбулическую, точно сама судьба, опьянённая открывшейся бездной, медлила, прежде чем довершить начатое. Воздух сгустился до плотности елея; каждый вдох стал причастием к ужасу. И когда алюминиевое копьё вошло в стеклянную плоть Южной башни мир взорвался оранжевым сиянием геенны, и из раны, разверзшейся в боку небоскрёба, вырвался джинн огня, и куски фюзеляжа полетели меж домов, аки кости жертвенных агнцев, размётанные по жертвенному камню. Ударная волна не достигла моста — лишь кровь застучала в ушах, отсчитывая ритм. — Второй! — выкрикнул кто-то рядом. — Второй самолёт! Это война? Гитлер остановился. Август, запыхавшийся, согнулся пополам, уперев руки в колени. Но Гитлер не смотрел на него. Он смотрел на две башни, из которых теперь валил дым, сливавшийся в небе в одно гигантское антрацитовое облако. Он смотрел и улыбался. — Вот это да… — Что? — Август всё ещё не мог отдышаться. — Ничего. Побежали дальше. Когда они добрались до Манхэттена, город уже превратился в зону бедствия. Сирены пожарных машин и полицейских автомобилей наполняли воздух какофонией, в которой отдельные звуки сливались в один бесконечный визг, точно стенания грешников, запертых в преддверии ада. Улицы затянуло дымом; он тёк между небоскрёбами, река мрака, — густая, едкая, пахнущия горелым топливом, расплавленным пластиком и ещё чем-то… жареным. На тротуарах лежали обломки: куски фасада, искореженный металл, стекло, бумага, снова бумага, бесконечная бумага в огне — листы отчётов, писем, разметавшиеся, как свитки Торы. Люди бежали — кто на юг, кто на север, а кто просто стоял, задрав голову, и не мог отвести взгляда от горящих башен. А потом начали падать люди из верхних этажей. Одна фигура — отсюда, с земли, крошечная, неразличимая — отделилась от пылающего этажа и полетела вниз. Она падала не так, как падают в кино: без крика, без размахивания руками. Август замер, и его начало тошнить. Гитлер заметил его состояние, но не остановился. Он смотрел на падающие тела — и лицо его светилось. Это было возбуждение. Это был адреналин. Это было то, что Август видел раньше — на концерте, в подвале, когда они работали над музыкой, — но никогда в такой жреческой, всепоглощающей полноте. Это была надежда. — Ты понимаешь, что это значит? — спросил Гитлер, оборачиваясь к другу. Август не ответил. Он не мог. Голос Гитлера, перекрывавший сирены, звучал громко и ясно, словно он произносил речь. — Это момент. Мы — часть этого. Мы — свидетели. Это нельзя купить. Нельзя продать. Оно принадлежит нам. — Это трупы, — выдавил Август. — Люди умирают каждый день, — отозвался Гитлер с холодной, жреческой логикой. — Это другое. Это… возвышает. — Возвышает? — Смерть возвышает всё, к чему прикасается. Разве ты не понимаешь этого? Посмотри на историю: все великие события — это смерти, поставленные на паузу так, чтобы мы могли их рассмотреть. Мы — её глаза. Август смотрел на Гитлера и не узнавал его. Нет, он узнавал, конечно, — это был всё тот же человек, с которым они делили матрас в подвале, всё тот же, кто орал за неверный аккорд, кто мазал йодом раны, — но сейчас, на фоне пылающих башен, посреди криков, сирен, дыма и падающих тел, этот человек казался существом из иного мира. Глаза горели пророческим огнём. Улыбка была искренней. Он был по-настоящему, без всяких оговорок, счастлив. В 9:59, когда полиция начала сдвигать всех с места, не в силах ни идти вперёд, ни повернуть назад, Южная башня начала падать. Зрелище это было неописуемо. Здание, только что бывшее монолитом стали и стекла, вдруг стало чем-то иным. Оно не взорвалось — скорее, испустило дух и осело, ушло в себя, как низвергнутый идол, рухнувший в воды забвения. Грохот нарастал из недр земли, и воздух наполнился пылью — серой, непрозрачной, всепоглощающей. Облако двигалось со скоростью колесницы, пожирая улицы, машины, людей. Август бросился бежать — на этот раз без оглядки на Гитлера, движимый животным, священным ужасом. Он влетел в какой-то магазин, его втолкнули чьи-то руки, дверь захлопнулась, и мир снаружи превратился в серый гул. Когда пыль немного осела, и Август, задыхаясь, выбрался обратно на улицу, первое, что он увидел, был Гитлер. Тот стоял на том же месте, где они расстались, — весь покрытый серым пеплом, как статуя, изваянная из праха. Волосы, шорты, сандалии — всё стало одного цвета: цвета траура, цвета покаяния, цвета конца. Но глаза — глаза оставались чистыми, и они сияли сквозь серую маску с нестерпимой яркостью.