Часть 6 Встреча 6 Октябрь

🎵Tom Odell-Heal Октябрь в Малфой-мэноре всегда был холодным. Не просто прохладным — пробирающим до костей. Каменные стены, сложенные веками назад, хранили сырость, как старые кости хранят память о давних переломах. Ветер гулял по галереям, завывал в дымоходах, шевелил пыльные портьеры, которые не трогали месяцами. Дом умирал медленно, без свидетелей. Я сидел в гостевой комнате на втором этаже и не чувствовал холода. Я не чувствовал ничего. Уже ничего. Шторы были задёрнуты третий день. Камин не горел — я не мог вспомнить, когда в последний раз брал палочку. На столике стояла полупустая бутылка огневиски и кружка с засохшим чаем. Я не помнил, когда пил чай. Может, до суда. Может, ещё раньше. Рубашка на мне была та же, что и позавчера — мятая, в пятнах, пропахшая потом и виски. Я не переодевался. Не ел. Не мылся. Просто сидел и смотрел в стену, и это было почти хорошо. Стена ничего не требовала. Стена не задавала вопросов. Стена не смотрела с жалостью или презрением. Прошло два дня после заседания Визенгамота. Я помнил зал — холодный, полный людей, которые пришли посмотреть на падение Малфоев. Помнил лицо матери — бледное, осунувшееся, полное сдерживаемого ужаса. Помнил голос обвинителя, перечислявшего мои преступления: пособничество, бездействие, трусость. И помнил, как поднялась она. Гермиона Грейнджер. Моя бывшая. Моя тайна. Моё единственное, что ещё связывало меня с миром живых. Она говорила чётко, ровно, как на уроке. Рассказывала о том, как я не выдал Поттера. Как колебался перед Дамблдором. Как был ребёнком, запуганным, загнанным в угол. Её голос был спокойным, но я слышал в нём напряжение — она рисковала всем. Своей репутацией. Своим местом в Министерстве. Своими друзьями, которые не поняли бы. Она всё равно встала и говорила. Меня оправдали. Почти. Освободили из Азкабана и заперли здесь, в Мэноре, под домашним арестом. Мэнор стал тюрьмой, и это было хуже любой камеры. Камера хотя бы не пахла детством. Хлопок входной двери я услышал не сразу. Звук был далёким, не имеющим ко мне отношения. Но шаги — лёгкие, быстрые, — я узнал сразу. Она шла по галерее, из комнаты в комнату. Искала меня. Я не отозвался. Пусть видит. Пусть увидит всё. Дверь открылась. Она замерла на пороге. Я не повернул головы. — Драко. Её голос дрогнул. Она пыталась держать себя в руках — я слышал это. Когда-то я знал этот голос лучше, чем свой собственный. — Ты пришла, — сказал я, не оборачиваясь. Мой голос был хриплым, чужим. — Пришла посмотреть на меня. На парня, которого столько раз имела в прошлом. — Драко, прекрати. — Что прекратить? — Я наконец повернулся. Мои глаза были красными, воспалёнными. — Ты помогла мне в суде. Спасибо. Ты отблагодарила меня за всё, что было между нами. Теперь можешь идти. Она не двинулась с места. Я встал — медленно, потому что тело не слушалось, — и шагнул к ней. — Зачем ты здесь? Хочешь посмеяться? Хочешь увидеть, во что я превратился? Пожиратель Смерти, который теперь даже не может выйти из собственного дома? Которого ненавидит вся магическая Британия? — Я здесь, потому что… — Потому что что? — Я подошёл вплотную. — Ты пришла, чтобы я снова отблагодарил тебя? Хочешь, чтобы я трахнул тебя? Или хочешь сама меня трахнуть? Тебе нравятся жалкие Пожиратели, Грейнджер? Нравится, когда я на коленях? Она не отступила. Ни на шаг. Только подбородок вздёрнула выше — всегда так делала, когда я бил по самому больному. — Замолчи. — А что, не так? Ты трахалась со мной два года. Два года, Грейнджер. Ты приходила в Мэнор, когда тебе было плохо, и уходила, когда становилось хорошо. Ты использовала меня, как игрушку. А теперь пришла посмотреть на сломанную игрушку? Она ударила меня. Звук — глухой, плотный. Моя голова дёрнулась в сторону. В ушах зазвенело. Я провёл языком по внутренней стороне щеки — кровь, металлический привкус. Я медленно выпрямился и посмотрел на неё. — Ещё, — сказал я тихо. — Давай. Я выдержу. Она снова замахнулась. Я перехватил её запястье. Рывком притянул к себе. Впечатал в стену. Моё тело прижало её — грудь к груди, бёдра к бёдрам. Она дышала часто, рвано. Её глаза горели — не страхом, нет. Никогда меня не боялась. Злостью. Желанием. Чем-то, чему я не знал названия. — Ну давай, — прошептал я в её губы. — Скажи, зачем ты здесь. Скажи, чего ты хочешь. Она не ответила. Я наклонился и впился в её рот. Это был не поцелуй. Укус. Мой язык ворвался в её рот грубо, без разрешения. Она застонала — не от боли, от неожиданности. Мои пальцы сжали её запястья над головой и прижали к стене. Я целовал её жёстко, глубоко, с той отчаянной злостью, которая копилась два года. Я кусал её нижнюю губу, тянул, отпускал и снова накрывал ртом. Моя свободная рука скользнула под её блузку, сжала талию — грубо, до синяков. Её кожа была горячей, влажной. Она выгнулась навстречу, и я почувствовал её грудь через ткань. Мои пальцы сжали её бедро, задирая юбку вверх. Её зубы вонзились в мою губу в ответ. Кровь смешалась со слюной. Я отстранился ровно на дюйм — её губы были распухшими, красными, мокрыми, — и посмотрел ей в глаза. — Ненавижу тебя, — прошептала она. — Знаю. Она отдёрнула руки и ударила снова. Наотмашь. Моя голова мотнулась в сторону. Я замер. Две пощёчины за минуту. Я сплюнул кровь на пол и засмеялся — хрипло, без веселья. — Вот теперь ты пришла, — сказал я. — Вот теперь я тебя узнаю. Она смотрела на меня. Её грудь вздымалась. Она поправила блузку — пальцы дрожали. Я думал, она уйдёт. Развернётся и выйдет, как делала всегда. Она не ушла. Вместо этого она взяла меня за руку и повела в ванную. Я не сопротивлялся. Просто шёл, глядя в пол. Ванная была холодной — старый камень, пыльное зеркало, сухие цветы лаванды в чаше. Она усадила меня на край ванны. Дерево скрипнуло подо мной. Я сидел, опустив плечи, и не поднимал глаз. Она повернула кран. Вода зашумела. Пар начал заполнять комнату — сначала тонкими струйками, потом густыми клубами. Она опустилась передо мной на колени. Её пальцы коснулись моей рубашки. Первая пуговица. Вторая. Третья. Она расстёгивала их медленно, одну за другой. Рубашка соскользнула с плеч и упала на пол. Я сидел перед ней полуголый — тощий, бледный, с выступающими рёбрами и Меткой на предплечье, которая, казалось, стала ещё чернее за эти дни. Она смотрела на меня, и я не знал, что она видит. Она намочила ладони. Взяла мыло. Её руки легли на мои плечи — тёплые, мягкие. Она провела ладонями по моим плечам медленно, круговыми движениями. Пена стекала вниз, и она смывала её, зачерпывая воду ладонями. Брызги летели во все стороны — на её блузку, на юбку, на лицо. Ткань прилипла к её плечам, к груди. Волосы потемнели от влаги и прилипли к вискам. Она не замечала. Или делала вид, что не замечает. Она взяла шампунь. Её пальцы зарылись в мои волосы. Я закрыл глаза. Никто не касался меня так. Её пальцы массировали кожу головы, распутывали пряди, и я боялся дышать. Боялся, что если пошевелюсь — она исчезнет. Её пальцы замерли. Тишина. Только вода. А потом она поцеловала меня в макушку. Я перестал дышать. Её губы — тёплые, мягкие — прижались к моим мокрым волосам. На секунду. На две. Мир остановился. Она отстранилась. Я открыл глаза. Она стояла, отвернувшись, и её щёки заливал румянец — густо, до корней волос. Схватила мочалку, намылила её слишком резко и начала тереть мою спину — быстрее, чем до этого. — Я просто… — пробормотала она. — Я не хотела… Прости. Я не ответил. Она домыла меня в тишине. Выключила воду. Обернула меня полотенцем — тёплым, махровым. Промокнула плечи, грудь, волосы. Дала халат. Я надел его. Она стояла передо мной — мокрая насквозь. Блузка прилипла к телу, обрисовывая плечи и грудь. Волосы потемнели и завивались у висков. Она дрожала — то ли от холода, то ли от напряжения. — Ты мокрая, — сказал я. — Ничего. — Она даже не посмотрела на себя. — У тебя есть сухая одежда? Что-нибудь, что я могу надеть? Я кивнул и пошёл к шкафу. Старая рубашка. Мягкие брюки. Я протянул ей. Она взяла молча. — Я отвернусь, — сказал я. — Не надо. Я не отвернулся. Она стянула мокрую блузку через голову — быстро, по-деловому. Моя рубашка была ей велика: рукава свисали до кончиков пальцев, плечи тонули в ткани. Она закатала рукава — сначала один, потом другой. Подол доходил до середины бедра. Она была в моей одежде. В моём доме. В моей ванной. И я смотрел на неё — на эту женщину, которая только что мыла меня, как ребёнка, — и не мог отвести взгляд. — Тебе нужно лечь, — сказала она. — У тебя жар. Она нашла в аптечке бутылочку с выцветшей этикеткой. Жаропоничающее. Пахло анисом. Приподняла мою голову, поднесла к губам. — Пей. — Горько. — Надо. Я выпил. Она убрала бутылочку и легла рядом. Под одеяло. Близко. Её плечо коснулось моего. Моя рубашка всё ещё была на ней — я чувствовал запах своей одежды, смешанный с её запахом. Розы и лаванда. Она обняла меня поперёк груди — крепко, надёжно. Я повернулся к ней. Мои руки обняли её в ответ. Она была тёплой и маленькой в моей огромной рубашке. Я поцеловал её в макушку — так же, как она меня. Мои губы задержались на её волосах. Она всхлипнула — тихо, едва слышно. Я прижал её крепче и закрыл глаза. Через минуту я провалился в сон — тяжёлый, без сновидений. Проснулся я от света. Солнце било в незадёрнутое окно. Рядом со мной, под одеялом, лежала Гермиона — в моей рубашке, с разметавшимися по подушке волосами. Она не спала — я понял это по слишком ровному дыханию. Просто лежала и не двигалась. Я тоже не двигался. Просто смотрел на неё. На то, как солнечный свет падает на её волосы. На то, как моя рубашка сползла с её плеча. На то, как её пальцы всё ещё держат край моего одеяла. Через несколько минут она встала. Без резких движений. Поправила рубашку, на секунду замерла. Потом отошла к стулу, где сохла её одежда. Я закрыл глаза. Слышал, как она стягивает мою рубашку. Как надевает свою блузку — ещё влажную, наверное. Как застёгивает молнию на юбке. Как поправляет волосы. Я открыл глаза. Она стояла у двери, уже одетая, и смотрела на меня. Секунду. Две. Потом поправила рукав — хотя он был в порядке — и вышла. Я остался лежать. Её запах ещё держался на подушке. Моя рубашка висела на спинке стула — та, в которой она спала. Я встал. Оделся. Вышел в гостиную. На столике стоял свежий чай — ещё горячий. Пар поднимался над кружкой. И записка — два слова, её почерком: Пей. Г. Я сел в кресло и взял кружку. Чай был горьковатым — она всегда заваривала слишком крепко. Я пил его и смотрел на дверь, в которую она ушла. Я всё ещё чувствовал слабость во всём теле и тяжесть в голове, но впервые за много дней мне не хотелось смотреть в стену. Я думал о том, как она стояла в ванной — мокрая, дрожащая, — и не уходила. Как моя рубашка свисала с её плеч. Как она обняла меня ночью и не отпустила до утра. Я жив. Я, блядь, всё ещё жив. И кажется, есть зачем.