Часть 3. Songfic. Сожги этот дождь.

Дождь в Лондоне не просто шел — он диктовал правила игры. Он смывал границы между небом и серой плиткой университетского двора, заставлял студентов кутаться в тяжелые пальто и превращал старое здание Королевской академии музыки в подобие затонувшего корабля. Майя стояла у окна в пустом репетиционном классе на четвертом этаже. Ее дыхание оставляло туманные следы на стекле. Внизу, в свете тусклых фонарей, мир казался размытым акварельным пятном. I let it fall, my heart / And as it fell, you rose to claim it… Слова песни крутились в ее голове, словно заезженная пластинка. Она помнила, как это было. Полгода назад, в этом же зале, она впервые услышала, как Лиам играет Рахманинова. Она буквально чувствовала, как ее сердце — глупое, неопытное сердце — соскользнуло с края и полетело вниз. А Лиам… он просто был там. Он поймал его, даже не глядя, как ловят случайный лист, принесенный ветром. Дверь класса тихо скрипнула. Майя не обернулась. Она знала этот звук. Знала ритм этих шагов — четкий, размеренный, лишенный случайных ускорений. — Ты опоздала на репетицию на пять минут, — раздался за ее спиной голос Лиама. Холодный, как ноябрьский ливень. — Я была здесь, Лиам. Просто не хотела начинать, — ответила она, все еще глядя на дождь. Лиам прошел к роялю. Его длинные пальцы привычно коснулись черного лака крышки. Он был воплощением совершенства: всегда отглаженные рубашки, безупречная осанка, взгляд, в котором читались только ноты, но никогда — чувства. Майя иногда задавалась вопросом, течет ли в его жилах кровь или это просто жидкий лед. It was dark and I was over / Until you kissed my lips and you saved me… Она вспомнила их единственный вечер в маленьком баре после отчетного концерта. Запах его одеколона — кедр и холодный чай. Его губы на ее губах. Тогда ей показалось, что она наконец-то заставила его лед растаять. Она поверила, что он «спас» ее от одиночества этих бесконечных коридоров. Но утро принесло лишь еще больше холода. — Начнем с припева, — сухо сказал Лиам, садясь на банкетку. — И, Майя… постарайся не перегибать с эмоциями. Профессор Уайт говорит, что твоя подача слишком… хаотична. Майя резко обернулась. Ее глаза сверкнули. — Хаотична? Лиам, это песня о боли! Она не может быть аккуратной, как твое расписание занятий! — Музыка — это структура, — он даже не поднял на нее глаз, открывая нотную тетрадь. — Боль без структуры — это просто шум. Он ударил по клавишам. Первые аккорды «Set Fire to the Rain» отозвались в пустоте зала тяжелым, рокочущим эхом. Лиам играл безупречно. Каждая нота была на своем месте, каждый переход был выверен до миллиметра. Но в этом и была проблема. Майя подошла к микрофону, чувствуя, как внутри закипает что-то опасное. Она начала петь, сначала тихо, почти шепотом, вторя его игре. But there's a side to you / That I never knew, never knew… Она пела о нем. О том Лиаме, которого она видела в своих мечтах, и о том, который сидел сейчас перед ней — закрытый на все замки. Она видела, как его плечи напрягались, когда она намеренно меняла тембр, добавляя в голос хрипотцу и неприкрытую горечь. — Слишком громко, — бросил он, не прерывая игры. All the things you'd say / They were never true, never true… — Нет, Лиам, это ты слишком тихий! — выкрикнула она прямо в середине фразы. Музыка оборвалась. Лиам замер, его пальцы остались лежать на клавишах. В зале повисла оглушительная тишина, нарушаемая только дробью дождя по крыше. — О чем ты? — он наконец поднял на нее взгляд. В его глазах промелькнуло что-то похожее на замешательство. — Ты играешь так, будто боишься обжечься, — Майя сделала шаг к нему, сжимая в руке стойку микрофона. — Ты хочешь, чтобы всё было идеально? Чтобы дождь просто шел, а ты стоял под зонтом и смотрел на часы? Но так не бывает! Если ты любишь — ты горишь. Если ты теряешь — ты сгораешь дотла! Она видела, как на его челюсти заиграли желваки. Лиам медленно встал. Он был гораздо выше ее, и сейчас его тень, отбрасываемая единственной лампой, казалась огромной. — Ты думаешь, я ничего не чувствую? — его голос стал тише, но в нем появилось опасное вибрирующее напряжение. — Ты думаешь, мне легко сидеть здесь и играть эти чертовы аккорды, пока ты смотришь на меня так, будто я должен тебе свою душу? — Да! — крикнула она. — Потому что я отдала тебе свою! And the games you'd play / You would always win, always win… Лиам сделал шаг к ней. Расстояние между ними сократилось до предела. Майя чувствовала жар, исходящий от него — тот самый скрытый огонь, который он так отчаянно пытался потушить своей дисциплиной. — Ты хочешь эмоций? — прошипел он. — Ты хочешь увидеть, как горит этот чертов дождь? Он резко развернулся, вернулся к роялю и обрушился на клавиши с такой силой, что инструмент вздрогнул. Это не была «структура». Это был хаос. Это был гром, ярость и отчаяние. Он больше не играл по нотам. Он выплескивал на клавиши всё то, что копил в себе годами: страх несоответствия, одиночество «золотого мальчика», невысказанную нежность. Майя замерла на мгновение, пораженная этой метаморфозой. А затем подхватила его волну. But I set fire to the rain / Watched it pour as I touched your face! Она пела так, как никогда в жизни. Ее голос заполнял каждый угол академии, он вибрировал в стеклах, он заглушал бурю снаружи. Она пела о том, как она уничтожает его холод, как она поджигает его идеальный, стерильный мир. Let it burn while I cried / 'Cause I heard it screaming out your name, your name! Они были как две стихии, столкнувшиеся в одной комнате. Вода и огонь. Его яростная игра и ее обжигающий голос. В какой-то момент Лиам перестал смотреть в ноты — он смотрел только на нее. Его очки сползли на кончик носа, волосы растрепались, а в глазах наконец-то отразилось то пламя, которое Майя так долго искала. Последний аккорд был таким мощным, что казалось, струны рояля вот-вот лопнут. Когда звук наконец затих, в зале стало так тихо, что было слышно, как они оба тяжело дышат. Майя стояла, опустив руки. Ее горло болело, а сердце колотилось где-то в горле. Лиам сидел у рояля, его голова была опущена, плечи мелко дрожали. Прошло несколько минут, прежде чем он заговорил. — Я не умею по-другому, Майя, — его голос был едва слышным. — Если я позволю этому огню гореть… я не знаю, что от меня останется. Майя подошла к нему. Она медленно положила руку на его плечо. На этот раз он не вздрогнул. — От тебя останусь «ты», Лиам. Настоящий ты. Он поднял голову. В полумраке зала его лицо выглядело измученным, но… живым. Он осторожно взял ее за руку, прижимая ее ладонь к своей щеке. Она была мокрой. Майя не знала, были ли это капли дождя, просочившиеся сквозь старую крышу, или его слезы. — Это было… — он запнулся, подбирая слово. — Это было похоже на катастрофу. — Самую прекрасную катастрофу в истории этой академии, — Майя слабо улыбнулась. Снаружи дождь продолжал лить, но теперь он больше не казался холодным. Где-то там, за окнами консерватории, серое небо Лондона все еще плакало, но здесь, в классе №402, две души наконец-то сожгли всё то, что мешало им быть вместе. Лиам снова коснулся клавиш — на этот раз очень мягко. Это была мелодия «Set Fire to the Rain», но теперь она звучала иначе. Не как обвинение, а как обещание. — Завтра на прослушивании мы сыграем это именно так, — сказал он, глядя ей в глаза. — И пусть Уайт пишет в отчете что угодно. Пусть весь мир знает, что мы только что подожгли этот дождь. Майя склонилась и поцеловала его — быстро, нежно, закрепляя их соглашение. И в этот момент она точно знала: пока они вместе, никакая буря не сможет потушить пламя, которое они зажгли этой ночью.