Часть 4. Занавесочная история.

Утро воскресенья пахло свежей краской, влажным картоном и крепким черным кофе, который Джулиан сварил в крошечной турке — единственной посуде, которую они удосужились распаковать прошлой ночью. Их новая квартира на третьем этаже старого кирпичного дома была завалена коробками так плотно, что передвижение по гостиной напоминало прохождение сложной полосы препятствий. Но главной проблемой были окна. Огромные, красивые, выходящие на восточную сторону окна, на которых не было ничего. Совершенно ничего. Солнце не просто светило в гостиную — оно агрессивно врывалось внутрь, заливая голый паркет слепящим золотом и высвечивая каждую пылинку, лениво танцующую в воздухе. Харпер сидела прямо на полу, скрестив ноги по-турецки и привалившись спиной к коробке с надписью «Хрупкое: Посуда (наверное)». На ней была безразмерная серая футболка Джулиана, спадающая с одного плеча, и теплые вязаные носки. Вместо того чтобы разбирать вещи, она была полностью поглощена своим блокнотом в потертой кожаной обложке. — Джулиан, — позвала она, не поднимая головы и задумчиво покусывая колпачок черной капиллярной ручки. — Скажи мне, что рифмуется со словом «безмятежность», кроме «нежность»? Это слишком банально. Джулиан стоял у окна, держа в одной руке шуруповерт, а в другой — скомканную инструкцию из строительного магазина, которая, казалось, была написана на древнеарамейском. Его волосы были взъерошены после сна, а на щеке виднелся след от подушки. — «Принадлежность»? — рассеянно предложил он, щурясь от яркого света. — «Снежность»? Харпер, милая, я восхищаюсь твоей преданностью поэзии, правда. Твои стихи прекрасны. Но если мы прямо сейчас не повесим эти чертовы карнизы, соседи из дома напротив будут знать о нашей жизни больше, чем наши родители. Харпер наконец подняла глаза и тихо рассмеялась. Звук ее смеха был мягким, уютным — тем самым звуком, ради которого Джулиан был готов переехать куда угодно, хоть на Северный полюс. — Да брось, — она отложила блокнот на паркет и потянулась, как сытая кошка. — Кому мы нужны в восемь утра в воскресенье? — Тому парню с биноклем на четвертом этаже, например, — проворчал Джулиан, примеряя металлическую штангу карниза к стене. — Я клянусь, он смотрел, как мы вчера ели пиццу прямо из коробки. Он опустил руки и со вздохом прислонился лбом к прохладному стеклу. Харпер с улыбкой наблюдала за ним. Это было так странно и так правильно одновременно. Всего месяц назад они ночевали в душной палатке, глотали пыль на музыкальном фестивале в пустыне, срывали голоса под басы у главной сцены, окруженные тысячами людей. А теперь… теперь они стояли посреди своей собственной захламленной гостиной и всерьез обсуждали проблему оконного текстиля. Из всего шума мира они выбрали тишину друг друга. Харпер поднялась с пола, осторожно перешагнула через стопку книг по искусству и подошла к нему со спины. Она обняла его, просунув руки под его расстегнутую фланелевую рубашку, и прижалась щекой к его спине, прямо между лопаток. Джулиан тут же отложил шуруповерт на подоконник и накрыл ее ладони своими. — Какой цвет мы в итоге выбрали? — тихо спросила она, вдыхая запах его кожи, пахнущей гелем для душа с сандалом и домом. — Темно-зеленый лен, — ответил он, поворачиваясь в ее руках, чтобы обнять за талию. — Ты сказала, что цвет «запыленного мха» успокаивает нервную систему и помогает писать стихи. А я сказал, что он просто достаточно плотный, чтобы я мог спать до полудня в свои выходные. — Идеальный компромисс. Джулиан наклонился и оставил легкий, невесомый поцелуй на ее макушке. — Поможешь мне? Или Муза не терпит строительной пыли на руках? — Ради тебя я готова пожертвовать Музой, — торжественно заявила Харпер. Следующие полчаса они превратили в комедию положений. Харпер стояла на шатком деревянном стуле, пытаясь ровно держать один конец карниза, пока Джулиан отчаянно сверлил стену, проклиная твердость кирпичной кладки Бруклина. Пыль сыпалась на пол, шурупы падали и закатывались под плинтуса, но в комнате не было ни грамма раздражения.Только постоянные подколки, тихие смешки и то самое чувство глубокой, спокойной уверенности в том, что всё идет именно так, как надо. Когда металлические крепления наконец-то были надежно зафиксированы в стене, наступил момент истины. Джулиан достал из плотного пластикового пакета тяжелую льняную ткань. Ткань приятно легла в руки — шероховатая, натуральная, пахнущая новизной. Они вместе начали нанизывать металлические кольца на штангу. Их пальцы постоянно соприкасались. В какой-то момент Джулиан замер, поймав руку Харпер. Он поднес ее ладонь к губам и поцеловал испачканные синими чернилами кончики пальцев. — Что ты делаешь? — Харпер смущенно улыбнулась, чувствуя, как краска приливает к щекам. — Отвлекаюсь на свою любимую поэтессу, — шепнул он, глядя ей прямо в глаза. Когда последнее кольцо было надето, Джулиан закрепил штангу в пазах и спустился со стремянки. Он отряхнул руки от кирпичной пыли и посмотрел на Харпер. — Готова? — спросил он, как будто они собирались перерезать ленточку на открытии галереи, а не просто закрыть окно. — Тяни, — скомандовала она с улыбкой. Джулиан потянул за край ткани. Темно-зеленый лен плавно, с тихим металлическим шелестом скользнул по карнизу, закрывая собой весь оконный проем. В одно мгновение слепящий, режущий глаза солнечный свет исчез. Комната преобразилась. Плотная ткань не создала абсолютную темноту — она отфильтровала свет, превратив гостиную в уютный, глубокий, прохладный лес. Зеленый оттенок смягчил углы картонных коробок, успокоил пространство и наполнил его ощущением абсолютной защищенности. Харпер выдохнула. — Боже мой, это выглядит… — Как дом, — закончил за нее Джулиан. Он подошел к ней, обхватил ее лицо ладонями, чуть испачканными в строительной пыли, и поцеловал. Глубоко, нежно, не торопясь. Это был поцелуй со вкусом утреннего кофе и обещанием десятков, сотен таких же спокойных воскресных утр. Когда они оторвались друг от друга, Харпер вернулась к своей коробке на полу. Она взяла блокнот, чиркнула ручкой пару раз и удовлетворенно кивнула. — Что там у тебя? — Джулиан сел рядом с ней на пол, вытягивая длинные ноги и опираясь спиной о ту же коробку. Их плечи соприкоснулись. — Я нашла рифму. И закончила стихотворение, — Харпер перелистнула страницу. — Прочтешь? Она откашлялась, глядя на тяжелые зеленые складки их новых штор, которые мягко светились в приглушенном солнечном свете. — Сквозь ткань зеленого льна не пробьется тревожность, Мир за окном пусть несется, не зная конца. В пыльных коробках мы спрятали нашу надежность, И в принадлежности душ, и в биении сердца. Джулиан долго молчал, просто слушая, как гудит холодильник на кухне и как мерно дышит Харпер рядом с ним. Затем он повернул голову, зарылся носом в ее волосы и прошептал: — «Принадлежность». Я же говорил, что это хорошая рифма. Харпер со смехом пихнула его локтем в бок, но он только перехватил ее руку и переплел их пальцы. Они сидели на полу своей заваленной вещами, пыльной, но теперь такой уютной квартиры, спрятанные от всего мира за темно-зелеными льняными шторами. И им не нужно было никуда спешить. У них была впереди вся жизнь.