4. Храм

      — Очнулся? Отлично, самое время.       Ты открываешь глаза. Последнее, что ты помнишь — бамбук вдалеке и очередную перестрелку. Теперь же ты глядишь в восьмиугольный потолок с красно-оранжевой подсветкой по периметру и слышишь лишь шелест листьев.       — Как вы сюда залезли, ума не приложу, — говорит голос настолько ритмичный, что кажется, будто тебя пальцами постукивают прямо по мозгу.       — Где я?       — Чем за ответ платить будешь?       Тебе кажется, что потолок прорезает холодная стеклянная улыбка, но ты жмуришься и, опять открыв глаза, поднимаешься в сидячее положение. Вокруг — стены, усеянные такими же красно-оранжевыми цилиндрами, что и потолок. Цветастыми, понимаешь, были не сами цилиндры, а их наполнение. Будто солнечные всполохи поймали в банку и закрыли. Четыре входа, по одному на каждую сторону света, и никаких окон. Ощущение безопасности как никогда слабо.       — У меня есть оружие, — говоришь ты. — Бинты, кажется…       — Сто пуль, как тебе такая цена? — говорит голос, барабаном пробегая по стенам.       — Сто?.. — удивляешься. Ты не уверен, что у тебя столько есть. Только хочешь открыть рот, чтобы спросить, нельзя ли меньше за такой простой ответ, как слова «Не торгуйся» сами в голове всплывают. Если спросить, нужны ли одинаковые или разные — это торг или нет?       — Пуль, — повторяет голос.       Ты молча тянешься к рюкзаку, так удобно стоящему рядом, и начинаешь смотреть все свои запасы, а когда понимаешь, что не хватает — отсоединяешь запас от оружия. Получается ровно сто. Восьмиугольная клетка зловеще мерцает запертыми огненными вспышками.       Все сто пуль оказываются горсткой выложены на полу, а обладатель таинственного голоса даже не показывается на глаза, чтобы пересчитать свою добычу.       — Ты в храме.       — Что за храм?       — У тебя нет ещё ста пуль, чтобы получить ответ, — смеётся голос сзади. Ты резко оборачиваешься. Окружение всё такое же. Этой фразой он так и напрашивается на новое предложение, на попытку выторговать нужную информацию.       Ты, памятуя совет, переданный Ёнсо, молчишь. Мозги потихоньку начинают вставать на место, однако воспоминаний о событиях, которые привели тебя сюда, всё ещё нет. Ты поднимаешься, осматриваешься получше. В центре — слона-то и не приметил, ей-богу — стоит — обходишь его, чтобы убедиться — металлический столб, столь же восьмиугольный, что и храм изнутри. Судя по ширине, места на одного человека хватит. Обладатель таинственного голоса может быть только там. Ты стучишь по стенке. Та отзывается металлическим звоном.       Вдалеке слышится взрыв гранаты и рёв мотора. Похоже, преследователи добрались.       Ты огибаешь металлическую сердцевину храма, чтобы побыстрее подобрать свои запасы, однако на месте стоит только рюкзак. Пули пропали. С другой стороны, чего ты хотел, ты же их отдал за ответ. Глупо, однако пока что следование совету Тарзана тебя если не спасало, то, по крайней мере, не ухудшало положение, и пробовать его ослушиваться ты не собираешься. Хватаешь рюкзак, закидывая за спину, и прячешься за стену.       К первому рёву присоединяется ещё два, приближающиеся с другой стороны. До тебя начинает доходить, что люди эти едут прямо ко храму. Закрывается мысль: вдруг Рамира или двое других сокомандников? Вдруг они его нашли теми же способами, что Рамира? Вдруг судьба всё же благоволит тебе, и не придётся в срочном порядке убегать?       Маскировочный костюм, конечно, может спрятать, но не среди серых камней. Бежать в лес?..       Раздаётся первый выстрел. Левая ключица отзывается острой болью, заставляя дёрнуться и выдать своё местоположение окончательно. В тебя начинает лететь град пуль, и приходиться петлять от вражеской команды, придумывать, что делать. Как в городе, винтовкой по голове?       Из-за угла показывается знакомая морда неудавшегося вора из самолёта, и он удивляется, однако не теряется, а выхватывает из футляра нож и машет в твою сторону. Уворачиваешься. Тут же в спине оказывается ещё пуля, и приходится возвращаться к вору, приседать, чтобы противники друг друга увидели. Ты надеешься, что противники, учитывая синхронный мат и мгновенную попытку друг друга элиминировать. Ты, словно мяч, отскакиваешь в сторону и со скоростью сдувающего воздушного шарика несёшься наружу. Очень зря. Снаружи — Киа, уже кинувшая коктейль Молотова. Тебя задевает огнём. Перед глазами начинает появляться красная пелена.       — Гнида! — кричат изнутри храма. Киа, не обращая внимания, целится в тебя.       Ты резко дёргаешься влево, чуть не ударяешься о край арочного входа, цепляешься за него рукой и с разворота опечатываешь себя в стену изнутри храма; кожа над пулевой раной ощутимо рвётся, однако боль не усиливается, и пелена гуще не становится.       Стреляющий противник стремительно вытекает через бедренные артерии, заливая пол, а вор заматывает руку бинтом. Недолго думая, ты бросаешься на него в попытке вырубить, однако поскальзываешься на крови и валишься на пол. Звон металла подсказывает, что и слава богу.       Вор бросается на тебя, однако его заминка, продиктованная бинтованием, даёт тебе шанс схватить сковородку из запасов почившего в дуэли бойца и наотмашь ударить ею вора. Глухой стук знаменует удачу. Снаружи всё ещё доносятся выстрелы, и они приближаются. Должно быть, кто-то идёт товарища лечить.       — Давай, сука, — ты взвешиваешь своё новое оружие в правой руке, примеряешься. Так и покончить со всеми можно. Однако ещё один пропущенный удар, и игра кончена. Никаких больше душевных метаний по поводу этичности своих поступков, никакого беспокойства за свою жизнь.       Это, кажется, лишь подстёгивает сердце и руки.       Послушать, правда, ты их не успеваешь: в металлической сердцевине открывается проход, и тебя утягивают внутрь. Изнутри она оказывается стеклянной, позволяющей прекрасно видеть всё вокруг.       — Вот это забег, — говорит спасший тебя, и ты почти готов взвыть, поскольку первым в глаза бросается чёрная одежда. Затем уже светло-коричневые вихры и прозрачные очки, похожие на те пластиковые, что некоторые люди носят исключительно для красоты или защиты глаз. И что-то похожее на куртку маскировочного костюма, только серого, а не лиственно-грязевого цвета. — Обзываться необязательно было. Подлечись, что ли.       — А кто у меня все пули забрал? — стонешь ты, пытаясь отдышаться. Бинты должны быть в карманах рюкзака, нужно доставать.       Парень не должен был воспринять твоё ругательство на свой счёт.       — Ты заплатил за ответ, — ведёт плечом тот.       — Надеюсь, у тебя хотя бы имя бесплатное.       Он скалится, как от хорошей, но обидной шутки, и представляется:       — Учан.       — Что… — ты прикусываешь язык, останавливая вопрос об оплате. Захочет — скажет.       — Не волнуйся, это подарок.       — За что?       — Да не тебе подарок. Мне.       Выстрелы внезапно прекращаются. Со своего места ты видишь, что Киа со своим товарищем обходят по часовой стрелке сердцевину храма, и оставшийся их противник тоже. Все с холодным оружием, покрытые потом, еле дышащие, чтобы не выдать свей позиции.       — Господа, — повышает голос Учан, потирая нос. Судя по тому, как подпрыгивают Киа с товарищем, они его увидели. Должно быть, как на экране. Ты долго над этим не раздумываешь. Ты вообще больше не думаешь, наматывая бинты и ожидая окончания Учановского «подарка». — Господа. Холодное оружие — такая скукотища, вам не кажется?       Третий тоже останавливается. Издалека видно подтягивающийся дуэт оставшейся команды.       — Ты кто? — спрашивает Киа, наставляя нож.       — Оружейник, — улыбается Учан. — У меня есть сто свежих пуль с высоким уроном, — а, нет, слово «сука» ему подходит, — Нужно?       — Сколько стоит?       — Всё ваше оружие, кроме пистолетов.       У Кии вытягивается лицо. Ты со зловредностью отмечаешь, что сейчас, похоже, увидишь, почему с оружейником нельзя торговаться.       — Охренел? — шипит Киа. — За сто пуль?! Да я тебе только нож и отдам.       — За нож я могу пулю распилить и отдать половину, — потешается Учан, поочерёдно сжимая за спиной то один кулак, то другой. Присмотревшись, ты видишь, что между пальцами он гоняет ровно одну пулю.       — А за два ножа — целую? — спрашивает боец из другой команды, и Учан тут же разворачивается к нему.       — Два холодных оружия — одна пуля, — кивая, уточняет он.       Киа обнажает зубы.       — Быстро только, — злится боец.       Стена поднимается, чтобы Учан мог произвести обмен. Не успевает он убрать своё приобретение в чехлы, как раздаётся выстрел. Пистолет, направленный на оружейника, дымится. У Учана только чуть-чуть очки треснули: пуля застряла в материале, не долетев до головы. Обе команды оставшимися составами уже в храме, готовятся и смотрят на оружейника.       Взгляд которого из озорного перешёл в изучающий, насквозь прошивающий. Тебе становится не по себе и спокойно одновременно — всё-таки этого взгляда удостоился не ты.       Входы закрываются наглухо. Храм расширяется, полнится лабиринтными перегородками. Семеро — именно столько человек оказывается запертыми; хотелось бы шесть, но вора из команды Кии успели вылечить — вскидывают оружие… и не стреляют. Раздаются щелчки крючков, бойцы проверяют свои оружия и лезут за запасами пуль, однако ничего не находят. Жидкий огонь начинает светиться сильнее. Стена со звоном падает, вновь отрезая Учана от них.       Ты думаешь, что самое время для пафосной фразы. Что-то типа «итак, вы выбрали смерть» или «не стоило вам этого делать». Учан же вскидывает руку, словно дирижёр, и проводит по воздуху. Стена храма взрывается.       Всё настолько быстро происходит, что ты успеваешь только испугаться: треск стекла, всполох, загоревшаяся одежда одного, пробитая грудь другого — у первого пузыриться и лопается, обнажая чёрное дно, кожа; у второго, словно в «Смертельной битве», видно в дыре сердце, висящее на остатках аорты (недолго висящее: сосуд обрывается, орган выпадает наружу). Кто-то кричит и начинает бить по металлической сердцевине. Учан делает ещё один взмах. Волна разбитых цилиндров накрывает острыми крошками непутёвых бойцов, а огонь прилипает к полу и стенам, бежит за пойманными.       Только Киа, кажется, не паникует. Её нож идёт в ход, помогая противникам умереть.       — Милосердно, — бросает Учан и тянется к стене. Ты удивляешься. А потом видишь, что ни огонь, ни стёкла противников не убивают. Только доставляют много-много боли своим воздействием. Учан заряжает винтовку.       — Подожди, — включаешься ты и даже смеешь схватить его за руку, чтобы остановить. — Оставь и мне.       Учан моргает в непонимании. Затем медленно — или тебе кажется, что медленно — к тебе поворачивается и, наклоняясь, спрашивает:       — Что взамен предложишь?       И тебя будто начинает гипнотизировать. Ты сжимаешь зубы. Неприязнь неприязнью, а умереть, не послушав совета, не хочется. Думаешь: «нормально же сидел, чего чёрт за язык дёрнул?» Думаешь: «он и сам справится, одним меньше противником чужими руками, мне же легче». Говоришь, кажется, невпопад:       — Нравится убивать убийц.       Учан резко выпрямляется и снова возвращается к приподнятому настроению, стреляя из винтовки наугад. Пуля рикошетом летит чётко бойцу в голову.       — Ты когда с Ёнсо успел пообщаться?       — Да вот… — выдыхаешь незаметно, поднимаешься. Учан, не слушая тебя, продолжает:       — А, тебя небось Тарзан надоумил осторожничать? Вот же сволочь.       Затем он кидает тебе пулю. Ты, памятуя, достаёшь свой нож и отдаёшь вместе со сковородкой. Учан смеётся, и выходит у него это много искренне и человечнее, чем у Тарзана.       Когда Киа, твой последний оставшийся в храме в живых противник, падает от пули, отправленной точно в лоб, открывается сначала дверь сердцевины — ты выходишь, помахав на прощание Учану, — а потом и основные входы в храм. Снаружи внезапно обнаруживается школьница-сокомандница, которая тебе радуется, как родному.       — Маэльдр, он живой! — кричит, обращаясь за спину. Там, у бронемобиля, очень похожего на Ёнсошный, стоит хмурый тягач.       — А Рамира?.. — спрашиваешь ты.       — Мертва, — говорит Маэльдр. — И ты её не восстановил, хотя был рядом.       Воспоминания к тебе не возвращаются, хотя осуждающий взгляд тягача будто бы должен пробудить хоть что-то. Ты единично кашляешь от воздуха, прожжённого коктейлем Молотова, и смотришь на него. Думаешь: «и ладно, одним убийцей больше, одним меньше».       В голове теперь будет жить не только фраза Ёнсо, но и жест Учана. Можно долго надумывать, что было в нём что-то символичное. Признание, мол, ты наш. Не из этих придурочных, которые готовы отгрызть протянутую руку помощи. Из более правильных. «Это ли гордыня?» — проносится мимолётом и улетает. Даже если и гордыня, она тебя спасла. Слова, которые вовремя вспоминаются, тебе в целом жизнь спасают. Спасали. Теперь ни подсказок, ни понимания, куда дальше.       — Поехали? — спрашиваешь ты, чем изрядно удивляешь Маэльдра, но радуешь школьницу.       — Костюм маскировочный есть? — спрашивает она.       — Зачем?       — Поползём.       — А почему на машине нельзя?       — Нам нужно незаметно.       — Ты за картой-то следи, — журит Маэльдр. — Мы почти в середине локации.