Лунные цветы (Рейстлин/Крисания, «Последнее испытание»)

Метка дня: Признания в любви Дополнительные метки: AU, ER, романтика, секс во время беременности, секс на природе Рейтинг: NC-17

***

Лунные цветы уже раскрылись — Рейстлин обвёл взглядом усыпанную ими поляну, размышляя о том, сколько укрепляющего напитка можно будет сделать. «Сначала, конечно, нужно отделить бутоны от стеблей. Стебли — выбросить, они бесполезны. А вот лепестки необходимо аккуратно оборвать, высушить и растолочь. Такой порошок и нужен Крисании». Маджере намеревался сделать всё сам — задача очень важная, даже Даламару нельзя довериться. Рейстлин задумчиво погладил круглое навершие посоха, отливавшее серебром. Заклинание для сбора цветов было простым. Главное — успеть его произнести. Лунные цветы распускаются лишь один раз в году. И всего на пару часов. — Какие красивые! — Крисания, которая к неудовольствию Маджере, настояла на том, чтобы пойти с ним, теперь опустилась на колени у края белого цветочного моря. Она не трогала бутоны с нежными лепестками-треугольниками, лишь смотрела — и её лицо освещала искренняя, полная восторга улыбка. — Их красота значения не имеет, — заметил Рейстлин сухо. — Всё. Отойди, Крисания. — Нам обязательно забирать все? — спросила Крисания, продолжая сидеть на коленях в траве. Длинные чёрные волосы плащом укрывали её, будто пытались спрятать округлившуюся за последние месяцы фигуру. Но с Рейстлином эта невольная уловка не работала. Он и с закрытыми глазами видел её смягчённое тягостью лицо, налившуюся грудь, упругий выступающий живот. Тело Крисании готовилось принести в мир новую жизнь — ту, которую он и она создали вместе. И каждый раз, когда Маджере думал о том, что они сделали, о том… «Ребёнок. Наш ребёнок, Рейстлин. Привыкай говорить так, а не "это" и "плод"». Он старался. Не хотел её расстраивать. Не хотел, чтобы Крисания знала: его до сих пор точно льдом сковывает, стоит только подумать о будущем… «У нас будет настоящая семья, милый. Это ведь счастье». Счастье! Конечно! А если ребёнок родится проклятым? А если Такхизис, так и оставшаяся живой в бездне, доберётся до беззащитного младенца?! И всё лишь потому что Рейстлин Маджере — великий маг! — забылся однажды и не применил противозачаточные чары. Вопиющая, отвратительная безответственность! «Паладайн благословил наш союз, Рейстлин. Теперь я не сомневаюсь. Ну что ты… не хмурься. Из тебя выйдет прекрасный отец». Ага, «прекрасный»! Крисания сказала бы так в любом случае. Она любила его, доверяла, и он просто обязан был сделать хоть что-то… Покупать ей книги сказок, которые она уже сейчас читала вслух будущему ребёнку. Следить, чтобы она не засиживалась допоздна и чтобы не вставала слишком рано. Ограничить поток страждущих, знавших о том, что бывшая жрица Паладайна всегда готова помочь («Не сейчас! Приходите завтра. Вообще не приходите. Ну что вы там мямлите… говорите уже, что случилось. И побыстрее!»). Или сварить ей особо сильное укрепляющее здоровье зелье на основе редчайших лунных цветов. — Рейстлин? О чём ты задумался? — окликнула его Крисания, и что-то родное, неизъяснимо притягательное было в её голосе… он сделал пару шагов и опустился рядом с ней на колени. — Я… просто… — голос изменил Рейстлину, слова предали. Серо-голубые глаза Крисании, обращённые к нему, полные им, сейчас казались совсем тёмными. И она вся… Она была красивой. Всегда — с первой их встречи ранила этой ускользающей от него, недоступной и холодной красотой. Но теперь… теперь лёд исчез. Осталась нежность. Осталась жизнь — полнокровная, всесильная, не нуждавшаяся в Рейстлине. И от ощущения собственной бесполезности хотелось выть. Чтобы справиться с глупыми чувствами, Маджере поднял посох, который сжимал в левой руке. — Рейстлин… ты прямо сейчас? Давай подождём. — Чего ждать? — спросил резко, надеясь показать ей, что она в магии ничего не понимает и должна молчать. Но улыбка, коснувшаяся розовых губ Крисании, лишила его последних остатков воли. Отвратительно. Нельзя быть таким жалким слюнтяем. Смотреть на неё, как изголодавшийся до ласки кот. Рейстлин прикусил губу — он не хотел тревожить Крисанию своим желанием. Она носила его дитя. Она заслуживала уважения. Уже пару месяцев он обходился объятиями, поглаживаниями, изредка — поцелуями. И её, очевидно, всё устраивало. Ну то есть… она предлагала пару раз, но наверняка из жалости. Рейстлин не мог принять от неё ещё и этой жертвы — вполне достаточно того, что он подверг её опасности, что в начале этого её ужасно тошнило — и тогда Маджере подозревал: чёрная магия извратила саму его суть и он поселил в утробе Крисании мерзкого демона. «Что ты такой угрюмый, Рейстлин? Не расскажешь, о чём думаешь?» Он не рассказал. Теперь тоже собирался отмолчаться и сорвать уже проклятые цветы. Но Крисания подвинулась ближе к нему, провела пальцами по щеке: — Милый, ты не ответил нормально ни на один мой вопрос с тех пор, как мы переместились из башни сюда. — Потому что ты вообще не должна была оказаться здесь… Тут… — «Может быть опасно»? — опередила его Крисания. — Вот видишь, ты и сама всё знаешь. Её нежные пальцы, гладившие теперь его подбородок и шею, отвлекали, заставляли голос звучать не так сурово, как он того хотел. — Но ведь ты со мной, — сказала Крисания с ещё одной обезоруживающей улыбкой. — Так… в чём опасность? От неё привычно пахло мятой и чем-то сладковатым — не приторным, но увлекающим. Она придвинулась ещё ближе, не заметив, что примяла цветы. — Рейстлин, я давно уже пытаюсь поговорить с тобой, а ты только молчишь. Или грубишь. Или придумываешь какие-то дела… или опасности. Я не понимаю… — её голос дрогнул, пальцы застыли у ворота его рубашки. — Ты… может, дело в моём теле… тебе… неприятно, что я меняюсь? Маджере моргнул. Ещё раз. Какое странное предположение. Посох упал на белые бутоны. Рейстлин взял Крисанию за плечи, выдохнул: — Неприятно? Нет. Не думай так. Конечно, нет! Ты… Он запнулся, встретился с Крисанией взглядом — и теперь в её глазах была не только нежность. Желание. Столь очевидное. И он сам… — Я скучаю по тебе, Рейстлин. Признание было громким, точно Крисания долго хранила эти слова в своём сердце, а теперь решила открыть правду не только Рейстлину, но каждому цветку, самой ночи. Рейстлин вздрогнул, но откликнулся не на то, что было сказано, а на её пальцы, пробравшиеся под его рубашку, оглаживавшие ключицы. И этот взгляд… Рейстлин целовал Крисанию жадно, горячо, зарывался пальцами в её шёлковые волосы, притягивая к себе. И сам не заметил, как Крисания оказалась под ним — не стесняясь, развела ноги в стороны, потрогала свою мягкую грудь, всё ещё скрытую платьем. Рейстлин понял её намёк — чарами избавил Крисанию от одежды: растворил платье вместе с нижней рубашкой. Затем, отвлёкшись от её изменившегося безупречного тела, произнёс ещё пару заклинаний: закрыл их от любопытных глаз и прогрел воздух и кусочек земли под Крисанией, чтобы она не замёрзла. Она дождалась, когда Рейстлин закончит с магией, обвила руками его шею, шепнула: — Так люблю… то, как ты заботишься… всегда. Он вспыхнул — от её столь желанной, горячей близости, от искренних слов. Потёрся о бедро Крисании, показывая, насколько сильно хочет её, а потом припал к её груди — налитой, нежной, пронизанной отчётливыми голубыми дорожками вен. Втягивал губами потемневший сосок, вылизывал… Она постанывала, притягивала его за волосы к себе, требуя большего. И Рейстлин не стал отказывать ни ей, ни себе: погрузил в Крисанию сразу два пальца — она была влажной, готовой, чувствительной, как никогда раньше. — Рей… стлин. Мало… — выдохнула она через некоторое время, пытаясь погладить его член сквозь ткань брюк. Рейстлин скинул их быстро и вошёл — тоже. Нежность последних секунд сменилась потребностью, властной, терзавшей его столько времени… Закрыв глаза, он двигался быстро, сжимал мягкие бёдра Крисании, утопал в её стонах. Она не говорила больше, она отдавалась — растворялась в нём. Растворяла его в себе. И когда Рейстлин излился в Крисанию, то почувствовал, как она следует за ним — такая совершенная, прекрасная, созданная для света, а не для… Сердце закололо — Маджере отвернулся от Крисании. Рейстлин не стал наваливаться на неё — боялся надавить на живот, навредить. Поспешно отодвинулся в сторону, очистил её и себя магией. Руки дрожали — сладкая истома, которую он познал благодаря Крисании, в этот раз слишком быстро покинула его. «Что я наделал? Взял её, носящую дитя под сердцем, в поле как… как животное. Она… и она так смотрит…» — Милый, ну что теперь? — спросила Крисания немного лениво, явно борясь со сном. Приподнялась на локте. Она, не так давно бывшая жрицей белого бога, сейчас сама походила на богиню. Плодородия. Жизни. Лунный свет омывал её мягкую фигуру, а волосы, подобные бархатной ночи, разметались по плечам. И она… такая сияющая, чистая — всегда чистая, — кажется, ни в чём его не винила и ничуть не осуждала. «Но она ведь не девка из Утехи, чтобы… в поле… Я должен был сдержаться». — Нам не следовало. Здесь. Вообще… до рождения ребёнка… Вдруг… Крисания тяжело вздохнула. Затем придвинулась к нему и тут же поёжилась — там земля была холодная. Рейстлин закутал её в свой плащ. «Сейчас уже перенесу домой. Пусть спит». — Рейстлин, мне было хорошо, — вдруг сказала она, привлекая к себе внимание. — И всё это время… я правда думала о тебе… понимаешь? Перехватила его руку, прижала к своему животу, хранившему величайшую тайну, и добавила: — Это наше дитя, Рейстлин. Не проблема, которую нужно решить. Не препятствие для… для нас. И… не кто-то, от кого меня нужно защищать. Я говорю тебе вновь и вновь, но ты не слышишь… — Ты можешь ошибаться. Носить дитя опасно и роды… — Небесный Отец поможет мне, милый. Как можно верить столь слепо?! Он никогда не поймёт. Рейстлин отдёрнул руку, выплюнул обречённо, зло: — А если нет? Если ты умрёшь, потому что я… я поселил в тебя… — Рейстлин! Сжал руки в кулаки, терзая ладони ногтями: — Я должен был защитить тебя. От себя. От тьмы. А вместо этого… и ещё и набросился сейчас тут… Она нахмурилась: — Да что же ты… Почему… Выкрикнул отчаянно, ведь Крисания не понимала, не видела столько очевидного: — Потому что ты умрёшь, как она! Потому что я люблю тебя, а значит… — Рейстлин… Её объятия вдруг окружили его. Крепко. Нежно. Рейстлин уткнулся Крисании в плечо, чувствуя себя глупым, несчастным, разбитым… Он поклялся самому себе не говорить ей о любви. Он ведь знал: стоит произнести проклятое слово, и всё рухнет. Если жить вместе, заботиться, дарить ей радость, кивать в ответ на её признания и молчать, то — он смутно надеялся — существует шанс на то, что всё будет хорошо. На то, что он не потеряет её. Но теперь… теперь… — Милый, милый, — шептала Крисания и гладила его по голове, целовала в лоб и виски, согревая, принимая, пытаясь заразить своей глупой верой в лучшее. И позже отстранилась осторожно, призналась тихо: — Мне тоже страшно. Он мгновенно напрягся: — Я же… — Нет. Я не боюсь умереть. Я… боюсь, что окажусь плохой матерью… что наше дитя когда-нибудь спросит, почему его бабушка и дедушка — князья Таринские — не хотят иметь с нами дела. Или… почему ты и я живём без белой брачной церемонии… Рейстлин хмыкнул: — Ну мой ребёнок вряд ли будет настолько глуп, чтобы не понять таких очевидных вещей. Разве что родство с Карамоном скажется… — Рейстлин! Но, кажется, по-настоящему она не злилась. — Ты будешь самой лучшей матерью, — сказал Маджере, помолчав. Поцеловал Крисанию в губы — легко, нежно. Добавил тихо: — Если я во что-то и верю, то только в это. — Спасибо. Он не ответил, сказал, ощущая стыд за свою вспышку: — Надо уже собрать цветы. Тебе нужен действенный укрепляющий напиток. Крисания вздохнула, поплотнее завернулась в его плащ, пробормотав, что он мог бы и не растворять её одежду. Рейстлин усмехнулся и окутал её согревающими чарами, а затем поднял посох, который усиливал его дар. И без того в последний час много колдовал без поддержки. Вот и горло саднит — кашель подступает. — Оставь один цветок, — вдруг попросила Крисания. — Пусть хотя бы один поживёт ещё немного. В этом не было никакого смысла — цветок всё равно скоро умрёт. Но Рейстлин не стал спорить с Крисанией. — Хорошо. И она благодарно сжала его руку.