Просьба (Эрик/Кристина, «Призрак Оперы»)

Метка дня: Первый поцелуй Рейтинг: PG-13 Дополнительные метки: AU (Рауль никогда не приезжал), Романтика

***

— Что… Что вы сказали? — ангельский, завораживающий Кристину голос дрогнул. В нём послышалось что-то бессильное, человеческое. Неловкость, и до того терзавшая Кристину, нахлынула с новой силой. Она ведь и правда попросила о многом, перешла черту… Но раз уж решилась, спустя столько дней раздумий, то отступать нельзя. Это как выступление на сцене — можно очень бояться, но если ты начала исполнять арию, то сбиться, вдруг замолчать, значит, остаться опозоренной, предать сам дух музыки. Кристина прошлась взглядом по комнате, представила, что Ангел Музыки стоит рядом… у зеркала или, может, у её гримёрного столика… Повторила: — Ангел… вы можете поцеловать меня? Он, кажется, собрался с мыслями, сказал уже куда увереннее, по-учительски: — Дитя, что поселило в вашей голове подобную мысль? Щёки Кристины, и без того порозовевшие, ещё больше заалели. — Просто… весна… и все говорят. Мэг рассказывает всякое… А я… — она сцепила руки в замок, сжала собственные пальцы. — Я люблю лишь музыку, вы знаете. И я хочу понять… что все находят в этом. — В поцелуях? — Да. И вы… Вы ведь мой учитель, Ангел. Если бы вы помогли мне… Смешок прокатился по гримёрной, разбился о большое зеркало, в котором Кристина обычно любовалась собой перед выступлениями: одетая в лучшие, почти сказочные наряды, позволяла себе улыбнуться собственной красоте, юности… Но тут же вспоминала что-то важное из его уроков («Вы сфальшивили в конце, Кристина. Лишённые слуха «ценители искусства» никогда не заметят разницы, но… разве на них стоит равняться?»), и красота платья теряла смысл — на сцене Кристина служила музыке. Служила ему. Это было важнее всего. — Кристина, вы, кажется, забыли, с кем разговариваете, — продолжал тем временем голос. — Я Ангел Музыки. Я лишь голос, не более. Кристина пожала плечами. Конечно, перед тем как высказать свою дерзкую просьбу, она размышляла об этом обстоятельстве. Её учитель был бесплотен, но… — Вам всё подвластно. Может, на пару секунд вы могли бы… — Нет, — резко сказал Ангел. И Кристина поняла: она расстроила его этими разговорами. Она… повела себя глупо. — Простите. Он не ответил.

***

Дни проходили в репетициях, частных уроках с Ангелом, выступлениях. Дни складывались из раздумий, из смутных сожалений, мечтаний о невозможном… Кристина вновь и вновь представляла, что было бы, если бы её учитель состоял не только из голоса, пронизывающего её насквозь. Если бы он мог коснуться её губ. Показать, что такое поцелуй. О, она не сомневалась, в его ласке не нашлось бы ни тени пошлости — той масляной жадности, которую она ловила порой во взглядах богатых поклонников. Такие не часто приходили к Кристине — она не поощряла нескромных визитов, держалась с достоинством. Другие девушки давно рассказали ей, что стоит за внешне невинными выражениями восхищения, букетами и шоколадом. Впрочем, в основном Кристину не предостерегали, а скорее подталкивали. — Почему бы тебе не обзавестись покровителем? — рассуждала Мэг, сидя однажды в гримёрной Кристины и поедая шоколадные конфеты. — Выбери кого-нибудь красивого, в меру учтивого… Вот эти сладости же от русского князя? Очень вкусные. И говорят, он щедрый. Кристина повела плечом, взяла со столика алый веер — подарок от того же князя. Он был высоким, статным, холёным… он ничего не смыслил в музыке, но делал вид, что разбирается. Сыпал пустыми терминами. Сегодня, когда он преподносил Кристине конфеты — всем видом давая понять, что это для него пустяк, что он готов дать ей больше, — она подумала: «А что если бы он… меня поцеловал?». Губы у князя были пухлые, придавали его лицу выражение детское и точно всегда немного обиженное. Нет. Кристина не хотела его губ на своих. Да и любого другого поклонника — её или чужого. Кристина не сомневалась: поцелуи переоценивают. Но вот бы убедиться… «Если бы у него было тело». — Ты совсем меня не слушаешь! — посетовала Мэг. Кристина виновато улыбнулась. …Когда то же самое — ну почти — ей сказал Ангел, стало неудобно. Дело было примерно через неделю после разговора с Мэг, Кристина только приступила к распевке… и он оборвал её — властно, жёстко: — Перестаньте! Вы не слышите ни меня, ни музыку! Речь, конечно, шла о внутренней музыке — той, что их объединяла. Той, без которой жизнь не имела смысла. Кристина тяжело вздохнула: разочаровывать Ангела было мучительно. Но и говорить «простите» не хотелось. «Не помогут тут извинения. Я… я просто не могу больше…» И, сама того от себя не ожидая, Кристина всхлипнула, закрыла лицо руками, опускаясь на небольшой диванчик. — Дитя… Голос звучал встревоженно. — Милое дитя, я… был слишком груб с тобой? Но ты ведь знаешь: это всё ради твоего блага. Ты должна учиться. — Знаю, — пробормотала Кристина, не отнимая рук от лица, не в силах остановить горячие слёзы. Она подумала вдруг: «Будь у учителя тело, он мог бы обнять меня сейчас… или просто дать уткнуться лицом в его плечо. Но этого не случится никогда, никогда… И я не узнаю. Не открою… И он…» — Кристина… Сколько раз за последние месяцы она слышала от него своё имя: то строго, назидательно, то с оттенком нежности, то почти восхищённо… О, как ждала Кристина его похвалы, как гордилась каждой достигнутой под его руководством вершины! Её учитель. Её Ангел. Тот, кто знал все её в сущности простые тайны — от безбрежной тоски по умершему отцу до страха, что на самом деле она лишь самозванка и никогда не станет настоящей певицей. — Ангел… — пробормотала потерянно, вдыхая запах чужих роз с ладоней. Очередной букет принесли сегодня. Кристина не посмотрела на карточку. «Чем бы он пах, если бы у него было тело? Может, бумагой… вроде старых нот… и чем-то горьковатым?» Ещё один сдавленный всхлип. Невозможно. Она не узнает. Нельзя узнать того, чего и вовсе нет. Нельзя представлять, как пахнет Ангел. — Вы что-то скрываете, — произнёс голос с холодком, врываясь в горькие мысли Кристины. — Что это за секреты у вас от учителя? Кристина промолчала. Она уже посмела сказать однажды, решилась… и была поставлена на место. Она лучше умрёт прямо сейчас, чем отважится снова. Надо только утереть глупые слёзы. — Знаю я, почему вы так рассеяны в последнее время, о чём плачете… — заявил голос, не дождавшись ответа. — Вы ведь грезили о поцелуях, я помню… И эти букеты, безделушки… Легко понять, что произошло: вы влюбились, может, даже решились на нечто дерзкое, а затем… узнали, что вы у него не одна. Верно? И он дарит вам цветы, пытаясь загладить свою вину… которой, уверяю вас, не чувствует. Сначала он говорил почти бесстрастно, но к концу этой обличительной, не имеющей ничего общего с реальностью речи голос стал резким, начал сочиться ядом. Раньше она не слышала его таким… Кристина ответила, едва разлепляя губы, поражённая странным обвинением: — Вы ошибаетесь, — подумав, добавила. — Во всём. — Разве? Кристина вытерла слёзы тыльной стороной ладони, обхватила себя руками: — Вы столь низкого мнения обо мне, учитель. Думаете, я… спросила вас… ну об этом. И потом просто пошла к… Нет! Я не стану больше это обсуждать. — Кристина! Слишком много боли. — Не говорите так, будто… будто и вы страдаете, будто вы можете понять, что я чувствую! Вы Ангел… вы бесплотны… у вас не может быть этих мыслей… — она говорила запальчиво, теряясь в мыслях и ощущениях, и чувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. — У вас… даже запаха нет. — Запаха? Кажется, она удивила Ангела. Молчание сковало гримёрную. Кристина не знала, как продолжить разговор. Да и не хотела. Правда клокотала в сердце, срывалась с губ бессвязно и глупо. Она вспомнила вдруг, как Ангел сказал однажды: «Сохраняйте каждое из переживаемых чувств и ощущений в особой шкатулке, Кристина. Испуг. Радость. Восторг… Всё. Они пригодятся вам на сцене, когда вы, научившись виртуозно владеть голосом, поймёте, что в ваше исполнение нужно добавить щепотку жизненного опыта» И сейчас — тоже? Просто сохранить всю эту бурю… запомнить. И жить дальше? Кристина вздрогнула, когда услышала. — Кристина… вы… вы… скажите ещё раз, из-за чего вы плакали? — Нет. — Скажите, — и повелительно, и отчаянно. Она поддалась неохотно, но всё же… Кристина не умела спорить с Ангелом. Призналась своим рукам: — Я представляю порой… что у вас… есть тело… губы… что вы показываете мне, что такое поцелуй. И это… думать так… больно, потому что… невозможно. Она прикусила губу, добавила тихо: — А вы говорите, будто я могла бы… Кристина долго ждала ответа. Тишина окружила её плотным кольцом. Ангел молчал. «Я оскорбила его. Опять. Но он ведь сам настаивал…» Тяжело вздохнув и потерев заплаканные глаза, Кристина забралась на диванчик с ногами. Долго вглядывалась в сгущающийся в гримёрной мрак. Двигаться не хотелось. Думать — тем более. «Ангел презирает меня. Ангел никогда не вернётся». Можно ли вообще пережить такую боль? Переплавить её в искусство? Кристина не знала… измотанная тяжёлым объяснением, его настойчивостью и молчанием она скукожилась на диванчике и, несмотря на неудобную позу, заснула.

***

Проснулась Кристина от того, что кто-то коснулся её руки — легко, невесомо, но всё же… Прикосновение было ледяным, тревожным. Ей померещилось, будто в темноте блеснуло что-то жёлтое… нет? — Кто… — начала Кристина, и вдруг почувствовала, как её глаза закрывает плотная повязка. Однако испугаться не успела, потому что совсем рядом раздалось тихое: — Не бойтесь, Кристина. Это я. — Ангел?! «Но он касался моей руки!» — Да, — голос звучал смущённо, будто он всё ещё сомневался в правильности своего поступка. — Вы… можете касаться меня? Но как… Ангел? В полной темноте Кристина ощущала себя странно: очень уязвимо, но вместе с тем… защищённо. Потому что Ангел был с ней. — А вы… правда хотите, чтобы я вас коснулся? — Вы вынуждаете меня сознаваться вновь и вновь, — пробормотала Кристина. Кровь приливала к щекам. Она добавила тихо: — Это нечестно. Не ожидала, что он согласится. — Пожалуй. — Ангел… — Эрик, — вдруг исправил её голос, затем добавил. — Это моё имя. — Имя? То есть вы… Её руки вдруг оказались в его ладонях — жёстких, ледяных, с длинными пальцами, так подходящими музыканту. Холод смешался с теплом. Судя по тому, как он держал её, как слышался его голос, он стоял, склонившись над ней — совсем близко… И от него действительно пахло старыми нотами и чем-то горьким. — Эрик знает, что у Кристины много вопросов… что Кристина поражена. Но… Эрик решился… и если не сейчас… Если… Его ладони до боли сжали её руки, а затем… мечта Кристины сбылась. Он — Ангел, Учитель, Эрик — поцеловал её. Вот только… Кристина ожидала мягкости, но ощутила странную твёрдость, будто у него вовсе не было губ. И затем цепкая рука сжала её затылок, удерживая, точно он боялся, что она сбежит… точно искал в ней опору. Всё это было странно. Сбивало с толку. В мечтах Кристины Ангел, наделённый телом, всегда оказывался нежным и… мягким, что ли. Как положено человеку. Кристина уже хотела вывернуться, сказать, что ошиблась… «Но он весь дрожит». И правда — его потряхивало от волнения, хотя он старался не показать этого. «И он ведь не мог поверить, что я хочу… Он не показывался мне так долго, он пришёл ночью и завязал мне глаза… Он…» Кристина сглотнула, всё ещё упираясь губами в жёсткость его рта. Он не углублял поцелуй — как ей говорили, — не пытался погладить её рукой. Застыл, явно прислушиваясь к её ощущениям. Пытался справиться с собственным волнением. «Он… такой уязвимый. Я и не думала, что Ангел может быть таким… Но он не только Ангел. Он Эрик… и скорее всего… он обезображен». Кристина не пыталась потрогать его лицо, подтвердить догадку. Однако, если она ощущала верно, то что-то неправильное было с его носом — его будто не хватало — да и губы… Он вдруг отстранился, спросил хрипло: — Ужасно, да? И хотя это был не тот поцелуй, о котором мечтала Кристина, хотя всего произошедшего вообще было слишком много для неё, она почувствовала: нельзя говорить правду. И сказала: — Нет. Вовсе нет, — решилась, ощущая, как он поглаживает её ладони, зажатые в его большой, костлявой руке. — Можно ещё? Кажется, он удивился. Однако не заставил себя упрашивать — вряд ли бы Кристина смогла, — снова прижался к её губам. «Нет. Не так. Это ведь то же самое, а надо…» Кристина слегка отстранилась, выдохнула в его рот: — Можно… ну… Она так и не смогла сформулировать, но он понял — издал потрясённое восклицание, а потом исполнил её желание с горячностью, которая передалась и Кристине. И сам поцелуй… с языками было интимнее, теплее. Более влажно. И… приятно. Намного приятнее, чем в первый раз. Ангел — Эрик — прижался к ней, с затылка переместил руку на её плечи, спину, стал поглаживать, то ли успокаивая, то ли распаляя. Другой ладонью он всё ещё удерживал её руки, не давал трогать себя, но Кристина не настаивала. В теле нарастала сладкая, незнакомая раньше истома. Тёплое блаженство. Потребность… Они отодвинулись друг от друга одновременно. Кристина прошептала: — Хорошо. И на этот раз она говорила искренне. Эрик застыл, продолжая поглаживать её по спине. Его дыхание сбилось, и Кристине нравилось слышать эти звуки. Нравилось понимать, что он так реагирует на неё… что она сама… «Я теперь знаю, почему людям нравятся поцелуи». Кристина улыбнулась в темноту. Потом почувствовала, как Эрик устраивается рядом — не стесняясь, прижалась к его плечу. — Я… хочу поговорить… не сейчас. Потом, — тихо сказала она, боясь спугнуть то сладкое ощущение, что сейчас связывало их. — Потом, — подхватил Эрик как эхо, что было на него не похоже — обычно она следовала за ним. Кристина ощутила его слегка потеплевшую после ласк руку на своём лбу, на волосах — он поглаживал, успокаивал, шептал: — Кристина… Моя Кристина. И она не спорила. Она ведь действительно была его. «Знать бы ещё — кто он… настоящий он». Кристина чувствовала: правда не будет простой, но прямо сейчас, в объятиях своего Ангела, не могла думать о дурном, бояться и спорить. Только вдыхать его запах. Только радоваться тому, что у него есть руки для объятий и рот для поцелуев. «И я нужна ему так же, как он мне… Что может быть важнее?»