Глава первая: Осколки детства

Нога врезалась в живот с глухим, почти влажным звуком. Мальчик с пепельно-белыми волосами не вскрикнул — только выдохнул резко, как будто из его легких выбили весь воздух разом, и согнулся пополам, но не упал. Его ледяные серо-голубые глаза, суженные в привычном «лисьем» разрезе, ни на мгновение не потеряли фокуса. Они следили за девочкой напротив — точной копией его самого, с теми же чертами лица, тем же пепельным сиянием волос, но с совершенно иным огнем во взгляде. Селеста дышала тяжело и рвано, ее кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Пепельная челка прилипла к вспотевшему лбу. Она смотрела на брата с той смесью ярости и отчаяния, которую никто из взрослых в приюте Святого Лаврентия не мог понять, да и не пытался. Для них эти двое были просто трудными детьми — слишком драчливыми, слишком странными, слишком чужими. — Вставай, — бросила она сквозь зубы. Голос дрожал, но не от страха. От чего-то более глубинного, что клокотало у нее в груди, как лава под тонкой коркой земли. Доминион выпрямился медленно, без единого звука. На его губах не было ни злости, ни обиды — только холодная, почти пугающая для шестилетнего ребенка сосредоточенность. Он провел ладонью по животу, проверяя, не сломалось ли что-нибудь внутри. Нет. Все цело. Уже через несколько минут здесь не останется даже синяка, но эта способность не давала ему преимущества в драке с сестрой — потому что она умела то же самое. — Ты первая начала, — сказал он тихо. Голос Доминиона был неестественно ровным для его возраста, лишенным той детской звонкости, которая еще иногда прорывалась у Селесты в минуты истинной радости. — Зачем? Она не ответила. Вместо этого она бросилась на него снова, и на этот раз Доминион не стал уклоняться. Принял удар плечом, перехватил ее руку, дернул на себя, и они оба рухнули на грязный каменный пол общего коридора приюта. Их тела переплелись в клубке белых волос, острых локтей и злых, совсем не по-детски целящих пальцев. Селеста пыталась выцарапать ему глаза — он перехватил запястья. Она лягнула его в пах — он успел сгруппироваться, и удар пришелся в бедро. Тогда она вцепилась зубами ему в плечо, и на этот раз Доминион все же вскрикнул — коротко, сквозь стиснутые зубы, больше от неожиданности, чем от боли. — Пусти! — рявкнул он, пытаясь оттолкнуть ее голову ладонью. Но Селеста вцепилась мертвой хваткой, и какое-то мгновение они катались по полу, оставляя на старых каменных плитах разводы грязи и, возможно, крови — потому что чья-то рассеченная бровь уже окрасила белые пряди в розовое. Их никто не останавливал. По крайней мере, первые несколько минут. В приюте Святого Лаврентия, расположенном в самом сердце промышленного района Ред-Грейва, драки между детьми были настолько обыденным явлением, что персонал давно перестал реагировать на каждый шум. Если никто не кричал так, чтобы содрогались стены, — значит, все в порядке. А близнецы никогда не кричали. Даже в самой лютой схватке, когда их кости трескались и мышцы рвались под непомерной для шестилетних детей нагрузкой, они оставались пугающе тихими. Словно знали — никто не придет на помощь. Никто никогда не приходил. Селеста первой разжала челюсти. Не потому, что устала — просто Доминион перестал сопротивляться. Он лежал под ней, глядя в потолок пустыми, стеклянными глазами, и дышал ровно и глубоко, как будто они только что не пытались покалечить друг друга. Она села на него сверху, тяжело дыша, и уставилась в его лицо — свое собственное отражение, искаженное лишь выражением. — Ты мог ударить сильнее, — сказала она. В ее голосе не было благодарности. Скорее — разочарование. — Почему не ударил? Доминион медленно моргнул. Над его левой бровью, там, где старый шрам рассекал кожу тонкой белесой нитью, сочилась свежая кровь — Селеста задела его ногтем, когда пыталась выцарапать глаз. Но даже эта царапина уже начала стягиваться, края раны розовели, замедляя кровотечение. — Потому что ты остановилась бы сама, — ответил он наконец. — Через минуту. Или через две. Ее губы дрогнули — непонятно, в усмешке или в попытке сдержать слезы. Селеста редко плакала. Вернее, никто никогда не видел ее слез. Воспитатели считали, что у девочки просто нет этой слабости, что она «крепкий орешек», как они выражались. Но Доминион знал — она плачет по ночам, когда уверена, что он спит. Она зарывается лицом в тощее одеяло и дрожит мелкой дрожью, не издавая ни звука. Он никогда не подавал признаков, что слышит. Это было их молчаливым договором. Она слезла с него, отодвинулась к стене и подтянула колени к груди. Ее платье — серое, мешковатое, как и вся одежда в приюте — порвалось под мышкой, и она рассеянно теребила торчащую нитку. Доминион сел, опершись спиной о противоположную стену. Между ними было теперь метра три холодного каменного пола и столько же невысказанных слов. — Мисс Харрис сказала, что нас хотят разделить, — наконец выдохнула Селеста. — По разным спальням. Вот оно что. Доминион замер. Его лицо не изменилось — оно редко менялось, разве что в те мгновения, когда он видел свое отражение в зеркале; тогда на несколько секунд он цепенел, становясь похожим на восковую фигуру. Но сейчас внутри него что-то сжалось — холодно, плотно, как кулак. Разные спальни. Это означало не просто разлуку на ночь. Это означало, что персонал наконец решил сделать то, о чем говорил уже несколько месяцев: развести близнецов, слишком опасных друг для друга и для остальных детей. — Когда? — спросил он. — Они еще обсуждают. Я подслушала у двери кабинета. Разумеется, подслушала. Селеста была мастерицей таких дел — скользить по коридорам бесшумной тенью, замирать за углами, вбирать в себя слова взрослых, как губка. Доминион никогда не спрашивал, откуда она знает то, что им не положено знать. Он просто принимал это как данность, как принимал тот факт, что его сестра умеет зажигать взглядом ветошь, а он сам иногда видит собственную тень, которая движется неправильно. — Они не разделят нас, — сказал он твердо. Не потому, что был в этом уверен. Потому что не мог допустить другой мысли. Селеста подняла голову. Ее глаза — холодный голубой, но сейчас в них полыхнуло что-то темное, почти багровое, прежде чем она моргнула и вернула себе контроль. Доминион заметил. Он всегда замечал. — Ты не можешь это контролировать, — сказал он тихо. Не осуждающе. Констатируя факт. — Я не пытаюсь, — огрызнулась она, но тут же отвела взгляд, и ее плечи поникли. — Доми… Я не хочу спать одна. Она почти никогда не называла его «Доми». Это прозвище, придуманное неизвестно кем и неизвестно когда, редко срывалось с ее языка. Обычно она обращалась к нему по имени, полному и холодному, как и он сам. «Доми» было чем-то слишком теплым, слишком личным. И сейчас это слово, сорвавшееся с ее губ почти случайно, ударило его больнее любого удара. Он поднялся. Пересек разделявшее их пространство тремя бесшумными шагами — странная плавность двигалась в его теле, не свойственная обычным детям, какая-то хищная, текучая грация. Сел рядом с ней, плечом к плечу. Не обнял — они не обнимались никогда, словно оба инстинктивно знали, что слишком тесный контакт может пробудить то, что лучше оставить спящим. Но их плечи соприкоснулись, и этого было достаточно. — Я не дам им разделить нас, — пообещал он. — Утром поговорю с мисс Харрис. — Она тебя не послушает. — Послушает. — Она боится тебя, — усмехнулась Селеста, но в усмешке не было веселья. — Все они боятся. Даже когда делают вид, что нет. Я вижу. Он не стал спорить. Потому что она была права. Воспитатели в приюте Святого Лаврентия не были плохими людьми — по крайней мере, большинство. Они просто работали за гроши в переполненном казенном доме, где детей было больше, чем кроватей, где еду раздавали по расписанию, а внимание — по остаточному принципу. Но близнецов они боялись. Не тех вспышек ярости, которые иногда устраивала Селеста, когда швыряла тарелки или кидалась на обидчиков с кулаками. И не ледяного, пронизывающего молчания Доминиона, который мог часами сидеть неподвижно, глядя в одну точку, и это было страшнее любого крика. Их боялись за то, что они были иными. За то, что синяки на их коже исчезали за ночь. За то, что в темноте с ними происходило что-то необъяснимое — тени двоились, воздух нагревался, и иногда, очень редко, кто-то из воспитателей клялся, что видел, как глаза девочки вспыхивают алым. — Нам нужно быть осторожнее, — сказал Доминион после долгой паузы. — Не драться при всех. — Это я-то не драться? — она фыркнула, но в голосе уже не было прежней злости. Усталость брала свое. — А что мне делать, когда этот идиот Питер опять дергает меня за косы? Попросить его вежливо остановиться? — Ты вчера сломала ему палец. — У него заживет. — У него не заживет. Он человек. Селеста замолчала. Эта грань — между ними и остальными детьми — всегда была самой болезненной. Она не считала себя или брата лучше. Или хуже. Она просто знала, что они отличаются. Что порезы на их телах заживают слишком быстро, что они могут видеть в темноте лучше любой ночной птицы, что иногда, когда она злится, вокруг нее начинает плавиться воздух. А у других детей — нет. Другие дети были хрупкими, как стеклянные игрушки. И каждый раз, когда она забывала об этом, кто-то оказывался в лазарете. Доминион — другое дело. Доминион был такой же. Крепкий, быстрый, живучий. С ним можно было драться в полную силу, не боясь сломать. С ним можно было быть собой. — Я не хочу делать им больно, — тихо сказала она. — Но они сами лезут. — Знаю. — И они никогда не оставят нас в покое. — Знаю. Селеста повернулась к нему, и на этот раз в ее глазах не было багрового отблеска — только чистая, прозрачная голубизна, такая же, как у него. Как у тысячи других детей с этим цветом глаз, но одновременно совершенно иная. В их взглядах читалось что-то древнее, что-то такое, чему не место в шестилетних телах. Усталость? Нет. Скорее — постоянная, фоновое ожидание беды. Которая обязательно придет, потому что она всегда приходила. — А если нас все-таки разделят? — прошептала она. — Что тогда? Он не ответил сразу. Вместо этого он положил ладонь на ее руку — легкое, почти невесомое касание, совсем не похожее на то, как он дрался. Селеста вздрогнула, но не отстранилась. Физический контакт с братом был для нее странным — одновременно желанным и пугающим. Слишком много всего передавалось через прикосновение: отголоски его эмоций, всегда приглушенных, словно звук за толстой стеной, обрывки образов, непонятных и смутных. Эмпатическая связь, о которой они не говорили вслух, потому что не знали, как это назвать. — Этого не случится, — сказал он наконец. — Я сделаю так, чтобы этого не случилось. Она хотела спросить «как», но не спросила. Потому что знала — Доминион не бросает слов на ветер. Если он что-то пообещал, он это сделает. Даже если для этого придется перевернуть весь приют вверх дном. — Ладно, — она устало откинула голову на стену и закрыла глаза. — Я есть хочу. — Ужин через час. — Я знаю. Просто… сегодня не получилось в обед. Он ничего не сказал, но его челюсть чуть заметно напряглась. Сегодня за обедом кто-то из старших мальчишек выбил у нее тарелку из рук — случайно или намеренно, Доминион не видел, он сидел в другом конце стола. Но он слышал звон разбитой посуды и приглушенный смех. А потом видел, как Селеста вышла из столовой с белым лицом и сжатыми кулаками, и как пол под ее ногами на секунду потемнел от копоти. Воспитатели списали это на грязную обувь. — Я принесу тебе что-нибудь, — сказал он. — Погоди здесь. Она не стала возражать. Просто кивнула и свернулась калачиком прямо на холодном полу, подтянув колени к груди и закрыв глаза. Со стороны она казалась спящей — беззащитной, маленькой, почти нормальной. Но Доминион знал, что она не спит. Она слушает шаги, шорохи, дыхание. Она всегда слушает. Он бесшумно поднялся и скользнул в сторону кухни. Приют Святого Лаврентия был старым зданием — когда-то фабричным общежитием, перестроенным на скорую руку после того, как владельцы текстильной мануфактуры разорились и бросили район на произвол судьбы. Стены здесь пахли сыростью и дешевым мылом, полы были холодными даже летом, а окна в коридорах выходили на серые кирпичные стены соседних цехов, превращенных в склады и дешевые мастерские. Дети, оказавшиеся здесь, быстро учились ориентироваться в этом лабиринте — где можно спрятаться, где можно пролезть незамеченным, на какую дверь можно надавить, чтобы она открылась, если замок сломан уже десять лет. Доминион знал все ходы и выходы приюта лучше любого из воспитателей. Он запоминал маршруты с пугающей легкостью, прокладывая в голове ментальные карты, которые помнили каждую трещину в стене и каждый скрип половиц. Это умение не было демоническим — скорее, просто крайней степенью внимательности, выработанной необходимостью выживать в мире, где взрослые не защищали, а другие дети либо боялись, либо нападали. Кухня была пуста в этот час — между обедом и ужином повара отдыхали, оставляя помещение на попечение закрытых дверей и сонной тишины. Доминион проскользнул внутрь через дверь для персонала, которую не запирали — замок давно сломался, и никто не удосужился его починить. Он двигался бесшумно, как тень, даже не производя того легкого шороха, который неизбежно сопровождает обычного ребенка. Его босые ноги (он давно потерял туфли, а новые не выдавали — не хватало на всех) ступали по кафелю беззвучно. Хлеб лежал в закрытом шкафу, но Доминион знал, что хлеб можно взять только нарезанным — целые буханки пересчитывали. Зато на нижней полке холодильника, в пластиковом контейнере, он нашел остатки утренней каши. Холодная, безвкусная, но съедобная. Он зачерпнул горсть прямо пальцами, переложил в найденную тут же чистую салфетку и аккуратно завернул. Потом добавил половинку яблока — единственную, которая лежала на столе рядом с разделочной доской, видимо, забытая кем-то из персонала. Яблоко уже начало темнеть на срезе, но это не имело значения. На обратном пути он столкнулся с миссис Торн — старшей воспитательницей, женщиной лет пятидесяти с усталым, обветренным лицом и тяжелыми руками, которые помнили не только пеленание младенцев, но и работу на фабрике. Она вышла из-за угла так внезапно, что даже Доминион не успел бы скрыться — разве что отпрянуть в нишу с пожарным краном, что он и сделал, затаив дыхание. Сверток с едой он прижал к груди, надеясь, что темная ткань его рубашки скроет белый комок салфетки. Но миссис Торн прошла мимо, не глядя по сторонам. Она что-то бормотала себе под нос — жалобы на нехватку средств, на нового директора, который «ничего не понимает в воспитании», на то, что «эти двое белобрысых когда-нибудь угробят кого-нибудь насмерть». Доминион не обиделся. Ему было все равно, что о них говорят. Важно было только то, что она не заметила его. Он вернулся к сестре через десять минут после ухода. Селеста не шелохнулась — все так же сидела, свернувшись калачиком, и только веки дрогнули, когда он опустился рядом. Он молча развернул салфетку и протянул ей холодную кашу и яблоко. Она посмотрела на еду, потом на него. Взяла, не сказав ни слова. Начала есть — медленно, аккуратно, чтобы не рассыпать. Доминион следил за ней краем глаза, готовый в любой момент прикрыть ее собой, если кто-то войдет. Но коридор оставался пустым до самого вечернего колокола. Ужин прошел в напряженном молчании. Близнецы сидели за отдельным столом — они делали так всегда, когда могли, потому что воспитатели давно перестали настаивать на том, чтобы дети садились постарше с помладше или без разбора. Только миссис Торн иногда пыталась рассадить их, заявляя, что «детям нужно общаться, а не сидеть в своей скорлупе», но ее попытки разбивались о глухое сопротивление Доминиона и открытую враждебность Селесты. Проще было оставить их в покое. В зале столовой пахло вареной капустой и постным маслом — аромат, который преследовал обитателей приюта почти каждый вечер. Длинные деревянные столы, исцарапанные и залитые пятнами, тянулись вдоль стен. Дети — от четырех до четырнадцати лет — сидели группами по интересам или по принципу «кто с кем ладит». Это был негласный закон: каждый находил свою нишу, иначе оставался один. Близнецы были одни. Они всегда были одни. Селеста ковыряла ложкой в тарелке, не испытывая особого аппетита. Холодная каша, которую она съела час назад, уже утолила голод, но ужин пропускать было нельзя — это привлекло бы внимание. Над ними витал запах дешевого супа, в котором плавали жирные разводы и редкие кусочки картошки. Она поднесла ложку ко рту, поморщилась и поставила обратно. — Ешь, — тихо сказал Доминион, не глядя на нее. — Вечером будет темно и долго. Она знала, что он имеет в виду. Ночью, когда весь приют затихал, голод приходил с особенной силой. Темнота не прятала его — наоборот, обостряла. В темноте оба становились чувствительнее к запахам, звукам, к тому, что происходило внутри собственных тел. В темноте тени вели себя странно. В темноте Селеста иногда слышала голоса — не здесь, не в коридоре, а где-то далеко, словно по радио, которое никто не включал. Она никогда не рассказывала об этом брату. Боялась, что он назовет это безумием. Или, что хуже, — поверит. Селеста нехотя проглотила ложку супа, потом вторую. Доминион тоже ел — механически, без всякого удовольствия, просто потому, что организм требовал топлива. Он знал, что может продержаться без еды дольше, чем другие дети — его тело было выносливее, крепче, экономичнее. Но зачем испытывать судьбу, если можно просто поесть? За соседним столом кто-то засмеялся — резко, пронзительно. Селеста дернулась было на звук, но Доминион легонько коснулся ее запястья. — Не обращай внимания, — сказал он. — Я и не обращаю, — солгала она. На самом деле она не могла не обращать внимания. Этот смех — чужой, легкий, не отягощенный тем бременем, которое несли они. Другие дети смеялись так, словно у них были причины для веселья. Словно мир не был холодным и враждебным местом, где каждый день приходится доказывать свое право на существование. Селеста завидовала этому смеху. И ненавидела себя за зависть. После ужина была обязательная «тихая четверть часа» — время, когда детей загоняли в общую комнату, чтобы они занимались «спокойными занятиями»: рисовали, читали (те, кто умел), или просто сидели тихо под присмотром дежурного воспитателя. Сегодня дежурил мистер Коул — молодой парень лет двадцати пяти, недавно пришедший в приют по какой-то программе социальной помощи. Он был из тех добросердечных, но беспомощных взрослых, которые искренне хотят помочь, но не знают как. Дети быстро раскусили его слабость и пользовались ею без зазрения совести — прятали игрушки, бегали по комнате, пока он отворачивался, шептались и хихикали за его спиной. Близнецы не участвовали в этих играх. Они сидели в углу на продавленном диване, и Селеста вертела в руках огрызок карандаша, найденный под батареей. — Что будем делать? — спросила она, не уточняя, что именно «делать». Доминион понял. — Ждать. — Чего? — Подходящего момента. Этот разговор мог показаться бессмысленным любому постороннему, но для них он был полон смысла. «Подходящий момент» означал время, когда персонал будет отвлечен, когда коридоры опустеют, когда у них появится возможность исследовать те части приюта, куда детям входить запрещалось. Чердак, подвал, закрытые комнаты на третьем этаже. Доминион был уверен, что в здании есть места, о которых большинство детей даже не подозревают. Он собирал информацию по крупицам: подслушанные разговоры, обрывки фраз, случайно открытые двери. В его голове складывалась карта, и на этой карте было множество белых пятен. Селеста не разделяла его любопытства к планировке здания, но ей нравилось бродить с ним по ночам. Ночью приют преображался — становился тише, темнее, таинственнее. Исчезала суета, исчезали чужие взгляды, исчезала необходимость притворяться. Ночью можно было быть собой — насколько они вообще знали, кто они такие. — Ты сегодня спать хочешь? — спросила она. — Нет. — Я тоже нет. Мистер Коул пытался организовать рисование, но никто не хотел рисовать. Тогда он предложил почитать вслух сказку. Дети зашумели — кто-то обрадовался, кто-то застонал. Селеста скривилась. Сказки в приюте были особенными — либо слишком слащавыми, как та же «Золушка», где добро всегда побеждало, а принцы спасали бедных девушек, либо пугающими, как «Красная Шапочка», где волк пожирал бабушек. Она не верила ни в те, ни в другие. В ее мире принцы не приезжали, волки выглядели иначе, а счастливые концы случались только в книгах, которые потом закрывали и убирали на полку. — Может, выйдем сейчас? — спросила она шепотом, когда мистер Коул отвернулся к шкафу с книгами. — Нет. Слишком много народу. Дождемся, пока уложат младших. Она вздохнула, но кивнула. Доминион был прав — как всегда. Их ночные вылазки требовали терпения и осторожности. Один неверный шаг — и их застукают, запрут в спальне, возможно, даже свяжутся с кем-то из «специалистов», которые приезжали в приют раз в полгода и задавали странные вопросы. Селеста не знала точно, что эти люди ищут, но инстинктивно боялась их. В их взглядах было что-то такое, отчего хотелось превратиться в невидимку. Или в огонь. Мистер Коул начал читать «Стойкого оловянного солдатика». Селеста слушала краем уха — оловянный солдатик с одной ногой, танцовщица на одной ноге, злой тролль в табакерке... Она не понимала, зачем вообще писать такие истории. О несчастных игрушках, которые сгорают в печи. О любви, которая ни к чему не приводит, кроме общей гибели. Если это то, что взрослые называли «хорошей сказкой», то лучше бы они вообще не читали. Доминион сидел неподвижно, но Селеста знала — он не слушал. Его взгляд был устремлен в стену напротив, но фокус терялся где-то за ней, в каком-то другом пространстве. Когда он так смотрел, его лицо становилось совсем пугающим — нечеловечески отстраненным, словно душа покидала тело на время, оставляя только оболочку. Она никогда не спрашивала, где он бывает в эти моменты. Ей казалось, что лучше не знать. Младших детей увели спать в восемь. Дети постарше остались еще на час. Селеста зевала — не потому, что хотелось спать, а чтобы не вызывать подозрений. Доминион сидел все так же неподвижно, но его пальцы на колене чуть заметно постукивали — считал минуты. В девять погасили свет в общей комнате. Мистер Коул пожелал всем спокойной ночи и ушел в свою каморку, оставив детей на попечение темноты. Те, кто не спал, шептались — разговоры о пустяках, о том, кто кому нравится, кто что спрятал под матрас, кто сегодня получил выговор. Близнецов эти разговоры не касались. Ждать пришлось дольше обычного — какой-то мальчик никак не мог заснуть и ворочался на своей койке в другом конце комнаты, кряхтел и вздыхал. Доминион ждал. Наконец дыхание мальчика выровнялось, и в комнате воцарилась тишина, прерываемая только мерным дыханием спящих. — Пора, — прошептал Доминион. Они поднялись одновременно, беззвучно, как две тени. Босые ступни скользили по холодному полу, не производя ни звука. Доминион вел — он помнил расположение каждой половицы, знал, где можно наступить, а где лучше обойти. Селеста шла за ним, повторяя движения в точности, как в танце, который они разучивали сотни раз. Коридор был пуст и темен — только тусклые аварийные лампы под потолком разгоняли мрак, превращая его в серый сумрак. Тени от батарей и дверных косяков ложились на пол длинными полосами, и когда близнецы проходили через них, казалось, что полосы тянутся следом, не желая отпускать. Доминион остановился перед дверью в подвал. Обычно она была заперта на висячий замок, но Доминион знал, что уборщик, толстый ленивый мужчина по имени господин Феррис, часто забывал его защелкивать по-настоящему — просто накидывал дужку, не поворачивая ключа. Сегодня удача была на их стороне: замок болтался, зацепленный лишь за скобу. Доминион осторожно снял его, придержал дужку, чтобы не звякнуть, и отставил в сторону. Потом потянул дверь на себя. Та подалась с едва слышным скрипом — звук, который в тишине коридора показался оглушительным. Замерли оба, прислушиваясь. Ничего. Никто не проснулся, никто не вышел. Они скользнули внутрь, и Доминион притворил дверь за собой, оставив замок в том же положении — висящим, незащелкнутым. Если бы кто-то пришел проверять, он бы не заметил ничего подозрительного, пока не взял бы замок в руки. В подвале пахло плесенью, пылью и чем-то сладковато-гнилостным — то ли старыми овощами, то ли крысиным пометом. Ступеньки круто уходили вниз, и вскоре даже зрение, привыкшее к темноте, перестало различать перила. Доминион шел первым, держась рукой за стену. Селеста шла следом, иногда касаясь его спины — не для опоры, а чтобы не потеряться в черноте. Спуск занял не больше минуты, но показался вечностью. Подвал оказался просторным помещением с низким, давящим потолком, из которого торчали трубы и провода. Здесь хранилось все, что жалко было выбросить, но некуда было деть: сломанная мебель, ящики с битой посудой, старые матрасы с вылезающей ватой, свернутые ковры, которые никто никогда не постелит. И еще — запах. Запах был особенным: мокрый бетон, старые тряпки, и что-то еще, металлическое, острое, что щипало ноздри. — Кровь? — прошептала Селеста, и Доминион почувствовал, как она напряглась за его спиной. — Не знаю. Может быть, ржавчина. Он не был уверен. Металлический привкус в воздухе был слишком отчетливым, слишком стойким для простой ржавчины. В подвал почти никогда не спускались — уборщик забывал о нем так же часто, как о замке на двери. Возможно, здесь никто не был месяцами. Но тогда откуда этот запах? Они двинулись дальше, обходя нагромождения хлама. Доминион заметил в дальнем углу еще одну дверь — металлическую, с круглой ручкой, без замка. Она не вписывалась в общий антураж забытого склада. Слишком новая, слишком плотная. Он потянул за ручку — дверь поддалась неожиданно легко, и они оказались в еще одном помещении, совершенно пустом, если не считать… — Зеркало, — выдохнула Селеста. Оно стояло у стены — большое, в тяжелой деревянной раме, с чуть потемневшей амальгамой. Не новое, но и не старое настолько, чтобы покрыться паутиной трещин. Обычное зеркало, каких много в приюте — в коридорах, в комнатах воспитателей, в ванных. Но в подвале, в пустой комнате, за второй дверью… что оно здесь делало? Доминион остановился как вкопанный. Увидев свое отражение — бледное лицо, белые волосы, ледяные глаза — он замер. Не на секунду. На пять, на десять, на двадцать. Его лицо, и без того не слишком выразительное, превратилось в маску. Зрачки расширились. Грудь перестала подниматься — казалось, он забыл дышать. — Доми? — Селеста тронула его за плечо, и он вздрогнул так сильно, что едва не упал. — Что с тобой? Он отступил на шаг, потом на два. Его взгляд метался между зеркалом и сестрой, и в этом взгляде была паника — чистая, животная, незнакомая паника, которую Селеста никогда раньше в нем не видела. — Ты… ты не видишь? — прошептал он. Голос его сорвался, стал тонким, почти как у нее, когда она просыпалась от кошмара. — Что? — В зеркале… отражение… оно… Он не договорил. Селеста перевела взгляд на зеркало, но увидела лишь свое и его отражения — два бледных призрака в тусклом свете, проникающем через дверной проем. Они смотрели на нее с той же тревогой, что и оригиналы. Ничего необычного. Ничего страшного. — Доми, там нет ничего, — сказала она. — Просто мы. Он покачал головой, все еще не подходя ближе. В углах его глаз блеснуло что-то — не слезы, Доминион не плакал. Просто слишком яркий блеск в слишком напряженном взгляде. — Оно двигалось, — сказал он наконец. — Мое отражение. Когда я повернул голову… оно повернулось на секунду позже. Селеста снова посмотрела на зеркало. Теперь она присмотрелась внимательнее. Действительно, амальгама была старой, местами потемневшей — возможно, от времени стекло немного искажало отражения. Замедление? Или ей просто показалось? — Может, тебе показалось? Здесь темно, а зеркало старое… — Я знаю, что видел, — отрезал он, и в его голосе вернулась привычная твердость, но он все еще держался на расстоянии. — Уходим. — Но мы только пришли… — Я сказал — уходим. Он развернулся и направился к выходу, не дожидаясь ее. Селеста бросила последний взгляд на зеркало — на два отражения, замерших в неестественной неподвижности. Ей показалось, или тень Доминиона в зеркале действительно была чуть длиннее, чем должна быть? Или это просто игра света? Она поспешила за братом, и тяжелая дверь захлопнулась за ними с глухим, глубоким стуком, от которого, казалось, дрогнули стены всего подвала. Обратный путь прошел в молчании. Доминион не обронил ни слова, пока они пробирались через коридоры, пока не вернулись в спальню, пока не скользнули в свои койки. Но Селеста чувствовала — что-то изменилось. Его энергия, обычно ровная и холодная, сейчас билась мелкой, хаотичной дрожью. Он боялся. Ее брат, который не боялся ни драк, ни наказаний, ни даже тех страшных рассказов, которые шепотом пересказывали дети о пропавших из приюта малышах — он боялся зеркала. И не просто боялся. Что-то в этом зеркале зацепило его, засело занозой. Уже лежа в темноте и вслушиваясь в собственное дыхание, Доминион понял: он видел не просто задержку движения. Он увидел себя — того, кем он мог бы стать, если бы перестал сдерживаться. Или того, кто уже жил внутри и однажды захочет выйти. Он не рассказал об этом Селесте. Не сумел. Но дал себе слово: когда-нибудь он вернется в ту комнату. Не из любопытства — из необходимости. Потому что если внутри них обоих таится нечто, оно оставило отражение в том зеркале. И это отражение, возможно, знает ответы на вопросы, которых они пока даже не задали. — Доми? — прошептала она. — М-м? — Что ты увидел? По-настоящему. Что было в том зеркале? Долгая пауза. Она уже думала, что он не ответит, когда из темноты донеслось: — Себя. Но не себя. Кого-то… кто сидел внутри меня. Или меня внутри него. Я не знаю. Но я запомнил это. И однажды, когда мы будем готовы, я хочу вернуться и посмотреть снова. — Вернуться туда? — удивилась она. — Зачем? — Чтобы понять, кто мы, — ответил он. — По-настоящему. Потому что в зеркалах, Селеста, прячется правда. И рано или поздно нам придется в нее заглянуть. Она хотела спросить, что это значит, но не стала. Она просто протянула руку в темноту, между кроватями, и через секунду ее пальцы коснулись его пальцев. Они лежали так несколько минут — не держась за руки, просто соприкасаясь кончиками, как два провода, едва замкнутые в цепь. По этому тонкому каналу передалось тепло — не физическое, другое. Что-то вроде уверенности: «Я здесь. Я рядом. Ты не один». И обещание, что когда настанет время, они вернутся к этому зеркалу вместе. На следующий день Доминион, проснувшись раньше всех, набросал на клочке бумаги план подвала, поставив жирный крестик на месте той комнаты. Он не знал, когда пригодится эта карта. Но он знал, что однажды она им понадобится. И сунул листок под матрас, к другим схемам и заметкам, которые ждали своего часа. А жизнь в приюте шла своим чередом. Но с той ночи близнецы стали смотреть на зеркала чуть иначе — с опаской, но и с затаенным вопросом. Потому что теперь они знали: отражения могут скрывать не только их лица.