Глава вторая: Грань

Дни в приюте Святого Лаврентия тянулись медленно, как патока в холоде. Однообразные, серые, они накладывались друг на друга, создавая плотную, давящую пелену, в которой трудно было различить, где заканчивается один и начинается следующий. Для большинства детей это было благом — монотонность хотя бы давала иллюзию предсказуемости. Зная распорядок, можно было строить маленькие планы: когда спрятать лишний кусок хлеба, когда забиться в угол, чтобы не попасть под раздачу старших, когда притвориться спящим, чтобы не отправили на ненавистные «развивающие занятия». Для близнецов монотонность была врагом. Она оставляла слишком много времени для мыслей, а мысли вели туда, куда лучше было не заглядывать. После той ночи в подвале и инцидента со шторами прошла уже почти неделя. Мисс Харрис больше не вызывала Селесту для разговоров — возможно, решила, что это был единичный случай, возможно, просто не знала, что делать, и отложила проблему в долгий ящик. В приютах так часто случалось: серьезные вопросы тонули в потоке текучки, сталкивались с нехваткой ресурсов и квалифицированных кадров, и в конце концов о них просто забывали, надеясь, что все рассосется само собой. Но ничего не рассасывалось. Селеста стала спать еще хуже, чем раньше. Ей снились огненные сны — города, пылающие дотла, реки лавы, небо, затянутое черным дымом, и в центре этого апокалипсиса — огромная фигура, чьих очертаний она не могла разглядеть, но чье присутствие ощущала всем телом. Тяжелое, давящее, чужеродное. Иногда она просыпалась с криком, но крик застревал в горле, превращаясь в беззвучный хрип, и она лежала в темноте, слушая, как колотится сердце, и гадая, была ли это просто игра воображения или… что-то еще. Доминион тоже спал плохо. Бессонница мучила его уже несколько месяцев, но теперь к ней добавились новые странности. По ночам, когда весь приют погружался в сон, его тень начинала жить собственной жизнью. Селеста видела это однажды — проснулась от того, что в комнате стало как будто темнее, и, приоткрыв глаза, заметила, как тень брата на стене медленно отделяется от его спящего тела, вытягивается, принимает очертания, смутно напоминающие человеческий силуэт, и замирает, словно прислушиваясь. Тогда Селеста зажмурилась и не открывала глаза, пока утренний свет не разогнал все странные тени. Но она знала — это было по-настоящему. И Доминион не знал об этом. Или знал, но молчал. Она не говорила с ним на эту тему. Иногда молчание было единственным способом сохранить равновесие. Очередное утро началось с привычного колокола, призывающего к завтраку. Селеста натянула на себя серое платье, которое было ей мало — рукава не доходили до запястий, подол едва прикрывал колени, — и заплела косичку. Пепельные волосы, были ее гордостью и проклятием одновременно: гордостью, потому что они выделяли ее среди других детей, проклятием — потому что привлекали ненужное внимание. — Селеста, — окликнула ее миссис Торн, когда та уже направлялась к выходу из спальни. — Подойди на минутку. Селеста замерла. Она не любила, когда ее отзывали в сторону — это почти всегда означало неприятности. Но ослушаться было нельзя, по крайней мере, не сейчас, когда решение о разделении еще не было принято окончательно. Она подошла, стараясь держать лицо бесстрастным, как это делал Доминион. Миссис Торн выглядела уставшей. Круги под глазами, глубокие морщины вокруг рта, седые пряди, выбившиеся из-под чепца. Она проработала в приюте больше двадцати лет и видела сотни детей — хороших, плохих, потерянных, злых. Но близнецов она не понимала до сих пор. — Я хотела поговорить с тобой о том дне, — начала она осторожно, словно боялась спугнуть дикое животное. — О шторах. — Я уже все сказала, — ответила Селеста, глядя в пол. — Это была случайность. — Девочка моя, синтетические шторы не тлеют «случайно». Для этого нужен источник тепла. Сильный источник. Селеста промолчала. Она не знала, что сказать. «Это была я, внутри меня что-то есть, что-то, что я не могу контролировать»? Эти слова застряли в горле, потому что произнести их вслух значило признать то, что она сама не до конца понимала. Признать, что она не такая, как все. Признать, что она, возможно, даже не совсем человек. — Посмотри на меня, — мягко, но настойчиво попросила миссис Торн. Селеста подняла голову. В глазах воспитательницы не было страха — только усталая озабоченность. Женщина смотрела на девочку, пытаясь разглядеть в ее лице что-то, что объяснило бы все эти странности. Но лицо Селесты было прекрасным и пугающе правильным — слишком правильным для обычного ребенка. Тот самый «лисий» разрез глаз, который делал ее похожей на куклу, тонкие черты, идеально симметричные, и этот взгляд — слишком взрослый, слишком тяжелый для шести лет. — Я не хочу делать тебе больно, — сказала миссис Торн. — Я хочу помочь. Но для этого мне нужно знать правду. — Правда в том, что я ничего не знаю, — ответила Селеста тихо. — Эти вещи просто происходят. Я не понимаю почему. Я не знаю, откуда они взялись. И я не знаю, как их остановить. Голос ее дрогнул на последних словах, и она ненавидела себя за эту дрожь. Слабость. Нельзя показывать слабость. В приюте слабых «съедают». Миссис Торн вздохнула и взяла ее за руку. Ладонь у женщины была теплой и сухой, с мозолями от вечной работы. Селеста не отдернула руку, хотя ей хотелось — прикосновение чужого человека всегда вызывало у нее странное, трудно описуемое чувство, смесь любопытства и отвращения. — Мы пригласим человека, — сказала миссис Торн. — Специального человека, который понимает в… таких вещах. Он посмотрит тебя и твоего брата. Может быть, объяснит, что происходит. Селеста похолодела. — Человека? Какого человека? — Не бойся, — поспешно сказала миссис Торн, заметив ее реакцию. — Просто консультация. Никто вас не заберет, никто не сделает ничего плохого. Мы просто хотим понять. — Но мы не хотим, чтобы нас понимали, — вырвалось у Селесты, и она тут же прикусила язык. Миссис Торн посмотрела на нее с удивлением и легкой грустью. — Почему? Селеста не ответила. Она выдернула руку и, не попрощавшись, выбежала из спальни, оставив воспитательницу одну в полутемной комнате, пахнущей старыми простынями и детским потом. Доминион ждал ее у столовой, прислонившись к стене. Увидев выражение ее лица, он выпрямился, и его глаза — ледяные, внимательные — скользнули по ней, считывая состояние. — Что она сказала? — Хочет привести человека. Специального. Доминион нахмурился — единственное движение мышц на его обычно неподвижном лице, которое могло выражать эмоции. — Когда? — Не знаю. Наверное, скоро. Он обдумал это, склонив голову чуть набок — жест, который делал его похожим на зверька, готовящегося к опасности. — Тогда нам нужно быть осторожнее, — сказал он наконец. — Никаких драк. Никаких вспышек. Ничего, что привлекло бы внимание. Если они приведут этого человека, то он должен увидеть обычных детей. — Мы не умеем быть обычными, — горько усмехнулась Селеста. — Научимся. Хотя бы на время. Они вошли в столовую, заняли свой обычный стол в углу. Каша сегодня была чуть жиже обычного — экономили молоко, наверное. Селеста ела молча, думая о словах миссис Торн. Специальный человек. Что это значит? Может быть, такой же, как те люди, которые приезжали раз в полгода и смотрели на них с странным, оценивающим интересом? Она не знала, но интуиция подсказывала: ничего хорошего. За соседним столом кто-то громко засмеялся. Селеста подняла глаза и встретилась взглядом с девочкой примерно ее возраста — темноволосой, с острым, любопытным лицом. Девочка смотрела на нее без страха, скорее с интересом. Она была из тех, кто недавно попал в приют — всего пару недель назад, и еще не успела проникнуться общей атмосферой отчуждения вокруг близнецов. Селеста отвела взгляд, не желая привлекать внимание. Но девочка, видимо, решила иначе. Она поднялась из-за своего стола, пересекла столовую и без приглашения села напротив Селесты. Доминион замер с ложкой у рта, его взгляд стал острым, как лезвие. — Привет, — сказала девочка непринужденно. — Меня зовут Лена. А вас я знаю. Вы те самые странные близнецы. — Мы не «те самые странные», — отрезала Селеста. — Мы просто близнецы. — Ну да, — Лена ничуть не смутилась. — Все равно вы интересные. У вас волосы как у старичков, а глаза как у рыбы. Холодные такие. Доминион медленно опустил ложку. Этот звук — алюминий о дерево — прозвучал в шуме столовой как негромкий выстрел. Лена покосилась на него, но не испугалась. — Ты чего такой серьезный? — спросила она. — Мы же просто разговариваем. — Мы не разговариваем с посторонними, — сказал Доминион холодно. — А я и не посторонняя. Я теперь здесь живу. Значит, мы соседи. Селеста почувствовала, как внутри нее поднимается раздражение. Эта девочка — Лена — была навязчивой, как муха, и от нее пахло чем-то сладким, детским, каким-то мылом, что ли. Она была нормальной. Обычной. И от этого ее присутствие было особенно невыносимым. — Послушай, — сказала Селеста, наклоняясь вперед и понижая голос. — Мы не хотим с тобой дружить. Мы вообще ни с кем не хотим дружить. Уйди, пока тебе не пришлось пожалеть. Лена надула губы, но в глазах ее не было обиды — скорее, упрямство. — А я не уйду. Вы просто притворяетесь злыми, чтобы вас не трогали. Я таких уже видела. — Убирайся, — сказал Доминион, и в его голосе прозвучало предупреждение. Лена посмотрела на него, на Селесту, потом пожала плечами и встала. — Ладно, как хотите. Но когда вам надоест быть злюками, я буду сидеть вон там, — она махнула в сторону своего стола. — Я не кусаюсь. Она ушла, оставив после себя легкий аромат мыла и недоумение. Селеста проводила ее взглядом — девочка вернулась на свое место, подхватила ложку и продолжила есть с таким видом, будто ничего не случилось. — Странная, — сказала Селеста. — Очень, — согласился Доминион. — Держись от нее подальше. Селеста и сама собиралась именно так и поступить. Но что-то в этой Лене было такое, что не давало покоя — какое-то упрямое тепло, которое не гасло даже под их ледяными взглядами. Селеста не знала, как с этим справиться. Она привыкла, что ее боятся или ненавидят. Но чтобы кто-то просто не обращал внимания на ее холодность? Это было новым. День тянулся медленно. Занятия, которые вела молоденькая воспитательница мисс Уилсон, были скучными до зевоты — они учили буквы, хотя Селеста уже умела читать (немного, но умела), рисовали кружочки и палочки, раскрашивали картинки с уточками и зайчиками. Селеста раскрашивала утку в черный цвет, чем вызвала неодобрительный взгляд мисс Уилсон, но та не стала делать замечание — у нее хватало проблем с более шумными детьми. Доминион сидел рядом, не раскрашивая вообще. Он просто смотрел на лист бумаги перед собой, и на его лице было то отстраненное, отсутствующее выражение, которое появлялось у него, когда он думал о чем-то далеком. Селеста дотронулась до его локтя, возвращая в реальность, и он моргнул, посмотрел на нее и нарисовал одну палочку. Одну. Этого было достаточно, чтобы мисс Уилсон отстала. После занятий была прогулка. Детей выпускали во внутренний двор — небольшое, огороженное высокой сеткой пространство с чахлыми кустами, бетонными плитами и одной-единственной качелью на цепях, которая вечно скрипела и раскачивалась от ветра. Младшие носились по двору, играя в догонялки, старшие сбивались в группки, обсуждая что-то свое. Близнецы, как обычно, сели в углу, подальше от всех, где стена образовывала естественную нишу, защищающую от ветра и чужих глаз. Селеста сидела, поджав колени, и наблюдала за игрой. Взгляд ее скользил по мелькающим фигуркам — вот мальчик споткнулся и упал, вот девочка заплакала, потому что ей не дали мяч, вот воспитательница разнимает драку. Нормальный мир. Чужой мир. Она чувствовала себя пришельцем, который наблюдает за жизнью другой планеты, не в силах к ней присоединиться. — Лена опять смотрит, — сказал Доминион тихо. Селеста проследила за его взглядом. Девочка действительно смотрела в их сторону — не прячась, не таясь, просто стояла посреди двора, скрестив руки на груди, и наблюдала. На ее лице было выражение любопытства, смешанного с чем-то еще — может быть, сочувствием? Селеста передернула плечами. — Игнорируй, — сказала она. — Я и игнорирую. Но она не отстает. — Отстанет. Рано или поздно все отстают. Доминион не ответил. Потому что знал: это правда. Но почему-то сегодня эта правда не приносила облегчения. Девочка из угла продолжала смотреть, и в ее взгляде было что-то такое, что заставляло чувствовать себя не одиноким, а наоборот — слишком заметным. Селеста не знала, что хуже. Вечером, после ужина и «тихого часа», когда детей начали разводить по спальням, случилось то, чего близнецы опасались больше всего. Мисс Харрис объявила, что с сегодняшнего дня Доминиона переводят в другую спальню — мальчиков постарше, на втором этаже. — Это временная мера, — сказала она, стараясь не смотреть в глаза ни одному из близнецов. — У нас проблемы с местами в младшей. Вам придется потерпеть. Селеста знала, что это ложь. Места были. Их просто решили разделить. Она не заплакала. Не закричала. Она даже не посмотрела в сторону брата — боялась, что если увидит его лицо, то сорвется, и тогда действительно случится пожар. Вместо этого она спокойно, почти вежливо сказала: — Хорошо, мисс Харрис. Я поняла. И повернулась к выходу из спальни. Доминион последовал за ней в коридор, и там, где никто не мог их видеть, они остановились на секунду. — Это не навсегда, — сказал он тихо. — Я знаю. — Я приду к тебе ночью. Как только все уснут. — Знаю. Он сжал ее пальцы — быстро, почти незаметно, и тут же отпустил. Селеста кивнула, не оборачиваясь, и пошла прочь. Ночью она лежала на своей кровати в спальне, где теперь спала одна — другие девочки были младше или старше, но ни одна не разделяла с ней эту комнату. Тишина давила. Без Доминиона, без его ровного дыхания и беззвучных движений, комната казалась чужой, враждебной. Селеста чувствовала пустоту, как физическую боль, — разрыв в том месте, где обычно находилось присутствие брата. Она не спала. Ждала. Когда в окне погас последний свет далекой фабрики, в дверь постучали — один раз, коротко, условным стуком. Селеста бесшумно соскользнула с кровати и открыла. Доминион стоял в коридоре, бледный, как призрак, с растрепавшимися за день волосами. — Труднее, чем я думал, — сказал он шепотом. — В моей спальне спят трое. Пришлось ждать, пока они заснут глубоко. Она впустила его, и они сели на ее кровать — тесно прижавшись друг к другу, потому что кровать была узкой, а в темноте хотелось чувствовать тепло. — Они сделали это специально, — сказала Селеста. — Мисс Харрис и другие. Они хотят нас разлучить на постоянную основу. — Я знаю. Но мы не дадим им. — Как? Они же взрослые. Они могут делать что хотят. Доминион помолчал. Потом положил руку ей на колено — холодную и длиннопалую. — Мы сделаем так, чтобы они сами захотели держать нас вместе, — сказал он медленно, словно обдумывая каждое слово. — Если мы будем слишком опасны по отдельности… если без друг друга мы становимся неуправляемыми… они побоятся разводить нас по разным углам. — Ты предлагаешь устроить что-то? — Селеста округлила глаза. — Не устроить. Просто… не сдерживаться. В меру, конечно жк. Ровно настолько, чтобы они испугались, но не настолько, чтобы вызвать специальных людей. Это было безумно. Это было опасно. Это могло привести к тому, чего они боялись больше всего — к изоляции, к «специальным учреждениям», к темным комнатам, где нет окон. Но Селеста понимала — другого выхода нет. Либо они подчинятся правилам приюта и будут разлучены, либо заставят правила подчиниться им. — Начнем завтра, — сказала она. — Завтра, — кивнул Доминион. Они проговорили еще час — о планах, о возможностях, о том, как лучше действовать. Доминион оказался пугающе хорош в тактике — он продумал несколько сценариев, каждый со своими рисками и выгодами. Селеста слушала и удивлялась, откуда в нем эта холодная расчетливость. Иногда ей казалось, что Доминион — это не совсем ребенок, что внутри него сидит что-то древнее и мудрое, что помогает ему видеть то, чего не видят другие Под утро он ушел, пообещав вернуться ночью. Селеста осталась одна, но теперь темнота не казалась такой пугающей. Теперь у нее был план. На следующий день они начали действовать. Сначала все было мелко и почти незаметно. Селеста на занятии разрисовала парту, на которой сидела, — не просто каракулями, а затейливыми узорами, которые вызвали у воспитательницы недоумение и легкое беспокойство. Рисунки были слишком хороши для шестилетнего ребенка — витиеватые линии, почти симметричные, напоминающие какие-то древние письмена. Когда мисс Уилсон спросила, где она научилась так рисовать, Селеста пожала плечами и сказала: «Не знаю. Рука сама делает». Доминион в это время сидел в коридоре, глядя в одну точку. Его неподвижность пугала больше, чем любая активность. Одна из младших воспитательниц, мисс Кейт, попыталась заговорить с ним, погладить по голове — и отдернула руку, когда мальчик посмотрел на нее. В его взгляде не было угрозы. Там не было вообще ничего. Пустота, в которой можно было утонуть. — Он странный, — сказала мисс Кейт старшей коллеге за ужином. — Неправильный. — Все они неправильные, — ответила та. — А эти двое — самые неправильные из всех. В полдень произошло событие, которое заставило персонал забеспокоиться всерьез. Дети играли во дворе — кто в мяч, кто в догонялки, кто просто сидел на корточках, рассматривая муравьев. Селеста стояла у стены, прислонившись спиной к холодному кирпичу, и наблюдала. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, был Доминион. Они не разговаривали, но в какой-то момент Селеста почувствовала изменение в воздухе — легкое, почти незаметное, но отчетливое. Как будто кто-то включил невидимую печку. Она повернула голову и увидела, что группа мальчишек окружила Лену — ту самую навязчивую девочку. Их было четверо, все старше и крупнее, и они толкали ее, дразнили, вырывали из рук какую-то игрушку — потрепанного плюшевого зайца. Лена не плакала, не звала на помощь. Она просто сжимала зубы и пыталась отбиться, но силы были неравны. Селеста не любила Лену. Девочка раздражала ее своей настойчивостью, своим странным интересом к близнецам, своей ненормальной нормальностью. Но видеть, как четверо уродов издеваются над одной — это было выше ее сил. — Доми, — сказала она коротко. — Вижу, — ответил он. Они двинулись вперед одновременно. Не бегом — шагом, плавным, почти торжественным. Мальчишки не заметили их приближения, пока тень Доминиона не накрыла одного из них. Обернувшись, паренек — лет девяти, с рыжими вихрами и веснушчатым лицом — открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел. Доминион ударил. Коротко, точно, без замаха. Кость хрустнула — сломанный нос брызнул кровью, и мальчишка рухнул на бетон, даже не вскрикнув, только выдохнул сдавленно. — Вы чего? — заорал второй, но Селеста уже была рядом. Она не стала бить — она просто посмотрела на него. Ее глаза, ледяные, холодные, в этот раз не зажглись алым, но в них появилось что-то такое, от чего мальчишка попятился, споткнулся о собственную ногу и упал на спину. Он не понимал, что его испугало. Просто вдруг стало страшно. Без причины. Без объяснений. Третий и четвертый не стали испытывать судьбу — бросились наутек, оставив приятелей корчиться на земле. Доминион стоял над поверженным рыжим, и на его лице не было никаких эмоций — только ровная, пугающая пустота. Лена смотрела на них широко раскрытыми глазами. Плюшевый заяц валялся у ее ног, запачканный в пыли. — Вы… вы за меня заступились, — выдохнула она. — Нет, — поправила ее Селеста. — Мы заступились за порядок. Ты просто оказалась на его стороне. Она наклонилась, подняла зайца, отряхнула его и вручила Лене. Та взяла игрушку дрожащими руками. — Спасибо, — прошептала она. — Все равно спасибо. — Не благодари. И не подходи к нам никогда, — сказал Доминион. — Мы не герои. Мы просто те, кто не любит, когда сильные обижают слабых. Они развернулись и ушли, оставив Лену и истекающего кровью мальчишку во дворе. Через пять минут прибежала воспитательница, подняла крик, отвела пострадавшего в медпункт. Доминиона и Селесту вызвали к директору. Директор приюта, господин Эшворт, был человеком, которого дети видели редко и не любили. Он появлялся только когда случалось что-то серьезное — драка с членовредительством, попытка побега, кража. Он был лысым, толстым и вечно недовольным, с тяжелыми мешками под глазами и запахом дешевого табака, въевшимся в одежду. Его кабинет пах так же — табаком, пылью и старыми бумагами. Близнецы сидели на стульях перед его столом, не касаясь спинок. Господин Эшворт смотрел на них с откровенной неприязнью. — Вы сломали нос Уильяму Пирсу, — сказал он, обращаясь к Доминиону. — Знаете, что за это бывает? — Он заслужил, — ответил Доминион без тени раскаяния. — Это не вам решать! Мальчик промолчал. Его взгляд был направлен куда-то сквозь директора, и это раздражало Эшворта еще больше. — А ты, — повернулся он к Селесте. — Ты хоть пальцем его тронула? Нет? Тогда что ты делала? — Смотрела, — сказала Селеста. — Он упал сам. Испугался. — Испугался? Чего он мог испугаться? Селеста пожала плечами. Она не собиралась объяснять. Эшворт тяжело вздохнул, потер переносицу. Он уже знал об инциденте со шторами, слышал странные рассказы персонала о том, что эти двое не совсем нормальны. Но выгнать их не мог — приют получал за них государственное пособие, хоть и небольшое. Отказаться от денег? Глупо. — Вы будете наказаны, — сказал он. — Неделя без сладкого и дополнительные работы по уборке. А еще и изолированы от других детей на время прогулок. Сидите в комнате. — И Селеста? — спросил Доминион. — А Селеста останется с остальными. — Нет, — сказал Доминион. — Если меня изолируют, то и ее тоже. Мы вместе. — Это не обсуждается. — Тогда я не буду сидеть в комнате. Доминион сказал это спокойным, ровным голосом, но в этом спокойствии было что-то такое, от чего господин Эшворт на секунду замер. Мальчик не угрожал. Он просто констатировал факт. — Ты не будешь сидеть в комнате? — переспросил директор. — А что ты сделаешь? Сбежишь? Устроишь бунт? Доминион не ответил. Он просто смотрел. В конце концов Эшворт сдался — не из доброты, а из лени. Спорить с упертым шестилетним ребенком, который к тому же только что сломал нос девятилетнему, было выше его сил. Он махнул рукой и сказал: — Ладно. Вдвоем сидите в изоляции. Неделю. И без сладкого. Они вышли из кабинета, и Селеста почувствовала, как внутри нее что-то разжимается — напряжение, которое держало ее все время разговора. — Получилось, — сказала она шепотом. — Пока да, — ответил Доминион. — Но это только начало. Изоляция оказалась не такой страшной, как можно было ожидать. Их заперли в маленькой комнате на третьем этаже, где когда-то, видимо, была кладовка — голые стены, одно окно с решеткой, старый матрас на полу и ведро в углу. Еду приносили два раза в день — холодную кашу и хлеб с водой. Сладкого действительно не давали, но близнецы не особо скучали по нему — они вообще не привыкли к сладостям. В этой комнате, отрезанные от остального мира, они впервые за долгое время могли быть собой без оглядки. Первые два дня они просто отдыхали. Спали днем и ночью, ели, разговаривали. Доминион рассказывал Селесте о своих наблюдениях за приютом — о том, где какие двери не заперты, когда сменяется охрана, какие воспитатели спят чутко, а каких можно обойти. Селеста слушала и запоминала — ее память была почти такой же хорошей, как у брата. На третий день стало скучно. Стены давили, воздух сперся, и даже их терпение начало иссякать. Селеста сидела у окна, глядя на кусочек неба, который был виден сквозь решетку, и считала облака. Доминион чертил что-то на полу — странные символы, которые он сам не понимал, но которые возникали из-под его пальца, словно сами собой. — Доми, — позвала она. — М-м? — Ты веришь, что мы не люди? Он поднял голову. Взгляд его был внимательным, изучающим. — Мы люди, — сказал он. — Просто не совсем. Или совсем не совсем. Я не знаю. — Но мы же не можем быть просто людьми. Люди не… — она запнулась. — Не делают того, что делаем мы. — Ты про огонь? — спросил он прямо. Она кивнула. Они никогда не обсуждали это в открытую — способности, странности. Словно если не называть их по имени, они перестанут существовать. Но в этой маленькой комнате, запертые на неделю, они не могли больше притворяться. — Я не знаю, что это, — сказал Доминион. — Но я знаю, что это часть нас. И мы должны научиться это контролировать. — А если не научимся? — Тогда это научится контролировать нас. Он сказал это без пафоса, просто как факт. И Селеста поняла — он прав. Внутри них дремало что-то огромное, темное, опасное. Сейчас это «что-то» было маленьким и слабым, как щенок, который еще не умеет кусаться. Но щенок вырастет. А укус станет смертельным. В тот же вечер, когда за окном стемнело, Селеста впервые за долгое время почувствовала прилив той самой силы, которую так боялась. Она не злилась, не боялась — просто ей стало жарко. Жар поднимался изнутри, откуда-то из груди, растекаясь по рукам, по животу, по лицу. Она взглянула на свои ладони — и увидела, как на них проступают красные линии, похожие на трещины в раскаленной глине. — Доми, — позвала она, и голос ее сел. Доминион подскочил, увидел ее ладони, и в следующую секунду его руки сжали ее запястья. Прикосновение было холодным — невыносимо холодным, как лед, наложенный на ожог. Селеста зашипела от контраста, но отдернуться не смогла. — Дыши, — сказал Доминион ровным, спокойным голосом. — Дыши медленно. Смотри на меня. Только на меня. Она посмотрела в его глаза — ледяной серо-голубой, без единого проблеска тепла. И в них она увидела себя — свою копию, свое отражение, только спокойное, только замерзшее. Она начала дышать — медленно, глубоко, вдыхая затхлый воздух кладовки, выдыхая жар, который поднимался из груди. Красные линии на ладонях начали бледнеть. Жар отступал. Через минуту Селеста уже могла разжать пальцы, и Доминион отпустил ее запястья. — Что это было? — спросила она, глядя на свои руки, уже обычные, детские, без следов огня. — Не знаю, — ответил Доминион. Но в его голосе прозвучало что-то новое — страх. Не за себя. За нее. Они не разговаривали до самого утра. Просто сидели рядом, прижавшись друг к другу, и ждали рассвета. Казалось, что темнота никогда не кончится. Но рассвет пришел — серый, холодный, как всегда. Через четыре дня их выпустили из изоляции, и они вернулись в обычную жизнь приюта. Но что-то изменилось. Теперь близнецы знали о себе больше, чем раньше, и это знание давило, как тяжелый груз. Они были не просто «странными». Они были опасными. Для других и для самих себя. И в этом знании они нашли странное облегчение. По крайней мере, теперь они знали, с чем борются. Лена, та самая навязчивая девочка, встретила их в коридоре. Увидев близнецов, она просияла — и тут же подбежала, игнорируя предупреждающий взгляд Селесты. — Вы вернулись! — воскликнула она. — Я думала, вас выгнали! — Нас выгонят только вместе с приютом, — сухо ответил Доминион. — Я принесла вам кое-что, — Лена сунула руку в карман и достала два кусочка шоколада — дешевого, початого, но все же шоколада. — Это вам. За того мальчика. Вы тогда за меня заступились, а я не поблагодарила как следует. Селеста посмотрела на шоколад. Ей хотелось взять — сладкого им действительно не давали уже больше недели. Но гордость мешала. — Не надо, — сказала она. — Возьмите, — настаивала Лена. — Это не отрава. Честное слово. Доминион взял шоколад молча, разломил пополам, одну половину сунул в карман, другую — в рот Селесте, прежде чем она успела возразить. Та раскрыла рот от неожиданности, и шоколад оказался у нее на языке — горьковатый, приторный, тающий. Вкус детства, которого у них почти не было, но с которым этот вкус ассоциировался. — Спасибо, — сказал Доминион Лене. И добавил, чуть помедлив: — Ты не такая надоедливая и раздражительная, как я думал. Лена улыбнулась — широко, искренне, и в этой улыбке было столько тепла, что Селеста на мгновение позавидовала. Она сама не умела так улыбаться. Да и не хотела. С этого дня Лена стала частью их жизни — не другом, нет, но чем-то вроде назойливого, но безобидного хвоста. Она сидела рядом на занятиях, если воспитатели не разгоняли, бегала во дворе неподалеку, иногда болтала без умолку, не обращая внимания на то, что ей не отвечают. Доминион относился к ней терпимо. Селеста — с легким раздражением, смешанным с чем-то, что она отказывалась называть симпатией. — Ты зря ее подпускаешь, — сказала она брату однажды вечером, когда они сидели на своем подоконнике. — Ей некуда больше идти, — ответил Доминион. — Она одна. Как и мы. — Она не такая, как мы. — Нет. Но одиночество у нее такое же. Селеста не нашлась, что ответить. Потому что он был прав. Одиночество Лены было другим — не тем, глубоким, почти физическим одиночеством близнецов, которые были чужими даже среди себе подобных. Но это все еще было одиночество. И, может быть, в этом была их общность. Дни тянулись, складываясь в недели. Специальный человек, которого обещала миссис Торн, так и не появился — то ли не нашли такого, то ли у приюта не было денег на консультацию. Разделение близнецов отложили — после истории с изоляцией персонал решил не рисковать. Временно. На неопределенный срок. Но близнецы знали — это временное рано или поздно закончится. И нужно быть готовыми. Однажды ночью, когда Доминион, как обычно, прокрался в спальню к сестре, они оба проснулись от странного ощущения — не звука, а какой-то перемены в самом воздухе. Было тихо, неестественно тихо, даже ветер за окном стих. А потом зеркало на стене их комнаты — обычное, пыльное, в простой деревянной раме — потемнело, словно на него наползла туча. Селеста приподнялась на локте. Доминион замер, его рука невольно сжала ее запястье. Из глубины зеркала, будто сквозь толщу мутной воды, на них глянули их собственные лица — но не такие, как всегда. Отражения были бледнее, старше, а глаза горели — алый и ледяной — так, как это случалось с ними в минуты ярости. А потом отражение Доминиона пошевелило губами, и из стекла донесся шепот — тихий, как шорох песка, но ясный: — Слушайте внимательно. Вы не одни. Вас ищут. Те, кто знает вашу кровь, уже близко. Если не уйдёте отсюда до следующей луны, вас скоро безоговорочно найдут. И тогда вы станете оружием — или пеплом. Селеста вцепилась в брата. Доминион не мог оторвать взгляд от своего двойника в зеркале. Шепот затих, и отражения стали обычными — просто два испуганных ребенка на кровати. Комната снова наполнилась звуками ночи: дыханием, скрипом половиц. — Что это было? — выдохнула Селеста. — Зеркало, — прошептал Доминион. — То самое, из подвала. Я думаю, оно… показывает не только отражение. Оно показывает то, что скрыто. И то, что должно случиться. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. Чувствую. — Он посмотрел на свои руки. — И оно говорило не с нами. Оно говорило нами. Они не спали до утра. И когда рассвет забрезжил за окном, оба поняли — время уходит. Нельзя больше ждать. — Мы сбежим, — сказал Доминион. — Не сейчас. Но скоро. Найдем место, где нас никто не найдет. — А если нас найдут? — Тогда будем сражаться. Селеста посмотрела на свои руки. Красных линий не было. Только тонкая сетка детских вен, просвечивающих сквозь бледную кожу. Но внутри, глубоко, все еще тлел огонь. Тот самый, которого она боялась. И, может быть, он не был врагом. — Ладно, — сказала она. — Когда бежим? — Дней через десять, — ответил Доминион. — Надо подготовиться. Запасти еду. Выбрать маршрут. — А Лена? Доминион помолчал. Потом сказал: — Лена останется. Она не такая, как мы. Ей лучше здесь. Селеста кивнула. Ей было почти жаль девочку с плюшевым зайцем и навязчивой улыбкой. Почти. Следующие дни они готовились к побегу. Доминион запоминал расписание дежурств, отмечал, когда охрана слабее всего. Селеста таскала из столовой хлеб и сухари, пряча их под матрас. Они действовали молча, без лишних слов, понимая друг друга с полуслова. Лена заметила, что близнецы стали другими — более сосредоточенными, более отстраненными. Она пыталась заговорить, но натыкалась на глухую стену. В конце концов она перестала подходить. Селеста видела, как девочка сидит в углу двора, обняв своего потрепанного зайца, и смотрит в их сторону. Но она не подошла. И близнецы не звали. На восьмой день после того ночного видения случилось то, что ускорило их планы. Миссис Торн объявила, что через три дня приедет комиссия — «специалисты из городского департамента», как она выразилась. Они будут беседовать с детьми, проверять условия содержания. Но Селеста знала правду — она подслушала разговор в кабинете директора. Специалисты приезжали не для общей проверки. — Доми, — сказала она, когда они остались одни. — У нас есть три дня. Не больше. — Этого хватит, — ответил он. — Уходим послезавтра ночью. Завтра готовимся. Они не спали весь следующий день, проверяя запасы, продумывая маршрут. Доминион нарисовал на клочке бумаги карту — выход через подвал, лаз в заборе, который он обнаружил месяц назад, дорога к промышленной зоне, где можно затеряться. — Там много заброшенных зданий, — объяснял он. — Первое время поживем в одном из них. Потом решим, что дальше. — А еда? — спросила Селеста. — Хватит на несколько дней. Потом найдем еще. Я умею добывать. Он не уточнил, как именно. Селеста не спрашивала. Ночь перед побегом была самой длинной в их жизни. Они лежали на своих кроватях — Доминион снова перевелся в спальню к сестре после изоляции, и персонал уже не пытался их разделить — и смотрели в потолок. В тишине коридора слышались шаги — тяжелые, ритмичные, но это был не незнакомец. Это был просто старый охранник, совершавший обход. Но каждый звук отдавался тревогой в груди. — Доми, — прошептала Селеста в темноте. — М-м? — А если мы не выживем? На улице? — Выживем, — ответил он твердо. — Мы всегда выживали. — Правда? — Правда. Она закрыла глаза. Внутри нее все еще тлел огонь — тихий, спокойный, почти уютный. Может быть, он был не врагом. Может быть, он был частью их дома — того дома, которого у них никогда не было. Послезавтра они сбегут, и начнется что-то новое. А сегодня — последняя ночь в приюте Святого Лаврентия. Последняя ночь, когда они спят под крышей, где их хотя бы кормили. Завтра мир станет больше, холоднее и опаснее. Но они будут друг у друга. А значит, они справятся. Селеста заснула под утро, и впервые за долгое время ей ничего не снилось. Ни огня, ни лавы, ни огромной темной фигуры на горизонте. Только тишина. Только тьма. Только ожидание.