VII

Наоя сидел в гостиной и скрещивал руки, смотря то на Тоджи, то на Тоф. Пусть он обижен, но все же старается этого не показывать. Его спина была неестественно прямой. Привычка, которую вбивали в клане Зенинов с детства, никуда не делась, даже когда внутри всё кипело от противоречивых чувств. На нём была простая одежда: тёмно-синее кимоно с аккуратными серыми вставками, перехваченное широким поясом, который сидел чуть ниже, чем полагалось по этикету. Волосы, когда-то коротко стриженные по-мальчишечьи, теперь достигали плеч и были собраны в низкий хвост, открывая острые, ещё не до конца утратившие детскую мягкость щеки. Тоф сидела напротив в своей любимой позе, скрестив ноги по-турецки. — Ну и что теперь? — спросил он, старательно копируя ленивую, чуть насмешливую интонацию Тоф. Получилось... не очень. — Вы меня вытащили оттуда, молодцы. И что дальше? Тоджи, стоявший у окна и смотревший на дождь, даже не обернулся. Но Тоф повернула голову в сторону Наои, и на её губах заиграла знакомая широкая улыбка. — О, смотри-ка, — протянула она, подхватывая с пола камешек и заставляя его подпрыгивать на ладони. — А у нашего мелкого вырос язык. Не уж то это тот мальчишка. который спрашивал, как мы живем полгода назад? Наоя вспыхнул. Щёки залило жаром, но он заставил себя не отводить взгляд. Белые глаза Тоф смотрели сквозь него, и это было даже страшнее, чем если бы она видела. — Это было полгода назад, — процедил он, сжимая кулаки под рукавами. — Я вырос. — В плечах? — уточнила Тоф. — Или в чувстве собственной важности? Потому что второе у тебя и так всегда было с запасом. — А ты всё такая же невыносимая, — выпалил Наоя, и это прозвучало почти искренне. Тоф хлопнула в ладоши. — Браво! Первая удачная попытка. Правда, интонация хромает. Попробуй ещё раз, но представь, что тебе плевать на всех вокруг. — Мне не плевать, — буркнул Наоя, чувствуя, как его план «быть крутым» стремительно разваливается на части. — Вот в этом и проблема, — Тоф вздохнула и откинулась на стену, заложив руки за голову. — Твой сарказм будет таким же кривым, как твои попытки копировать мою улыбку. Наоя машинально коснулся уголка губ и тут же отдёрнул руку, поняв, что попался. Тоджи наконец повернулся от окна. — Она права, — коротко сказал он. — Не будь клоуном. — Я не... — начал Наоя, но Тоджи уже отвернулся обратно к дождю. — Вы могли хотя бы предупредить, — тихо сказал Наоя, обращаясь скорее к пустоте между Тоджи и Тоф, чем к ним конкретно. Его голос звучал ровно, но внутри него всё сжимается. — Ни одного письма за последние полгода. Я думал... — он запнулся, проглотив ком. — Я думал, что вы забыли. — Не забыли, — коротко бросил Тоджи. Миюки, стоявшая у двери на кухню, мягко кашлянула и сделала шаг вперёд. В руках она держала поднос с тремя чашками чая, дымящегося, с тонким ароматом жасмина, который Тоф научилась различать ещё год назад. Она поставила поднос на низкий столик, затем, помедлив секунду, положила ладонь на плечо Наои. — Ты, наверное, голоден с дороги, — сказала она, и в её голосе не было ни капли жалости, только спокойная, материнская забота. — Я приготовила рисовые шарики. Тоф сказала, ты их любишь. Наоя дёрнул плечом, не грубо, но заметно. Ему не хотелось, чтобы его утешали. Не сейчас. Не тогда, когда обида ещё не остыла, а внутри всё кипело вопросами. Но Тоф, уловив его движение, негромко хмыкнула. — Отставить, — сказала она, и в её тоне вдруг прорезалась та самая командная нотка, которую она когда-то использовала на тренировках с Аангом. — Наоя, сядь. Выпей чай. И перестань делать вид, что ты тут единственный, кто имеет право злиться. — Я не... — Сядь. — Её голос стал тише, но от этого только твёрже. — Пожалуйста. Он сел. Медленно, неохотно, но сел. Взял чашку с подноса, подул на горячую поверхность и сделал маленький глоток. Жасминовый чай обжёг губы, и это было почти приятно. Повисла пауза. За окном дождь усилился, забарабанил по карнизу, и этот звук заполнил комнату, делая тишину не такой оглушающей. — Как вы меня вытащили? — спросил Наоя, не поднимая глаз. Тоджи и Тоф переглянулись, вернее, Тоджи посмотрел на сестру, а та чуть повернула голову в ответ. — Шиу Конг организовал отвлекающий манёвр, — сказал Тоджи, отворачиваясь к окну. — Крупное проклятье объявилось на северной границе территорий Зенинов. Все, кто мог, ушли на усмирение. — А остальных я усыпила, — добавила Тоф будничным тоном. Наоя медленно поднял голову. Его глаза расширились. — Ты... усыпила весь особняк? — Ну, не весь, — Тоф пожала плечами. — Только восточное крыло. Где ты спал и где были охранники на воротах. Отец твой даже не проснулся. Она говорила об его отце с таким презрением, сколько Наоя не слышал даже от самого Тоджи. — А если бы кто-то проснулся? — Тогда Тоджи бы его вырубил, — ответила Тоф, кивая в сторону брата. — Собственно, так и вышло. Двоюродный дядя, решил прогуляться до уборной. Тоджи, как ты его? — По голове, — коротко ответил тот. — Больно? — Не смертельно. — Жаль. Наоя моргнул, переваривая эту информацию. Потом его губы дёрнулись. Сначала в одну сторону, потом в другую, и вдруг из его груди вырвался смех. Короткий, хриплый, почти истеричный, но это был смех. — Вы... вы устроили настоящую операцию по спасению, — выдохнул он, растирая лицо ладонями. — Ради меня. — А ты думал, мы за тобой в гости приехали чай пить? — фыркнула Тоф. — И вообще, прекрати размазывать сопли. Ты теперь свободный человек. Можешь делать что хочешь. Наоя опустил руки и посмотрел на неё. В его взгляде боролись облегчение и страх. Он был свободен. Но что это значило? Он никогда не был свободен. Даже мечтая об этом, он не представлял, как это просыпаться утром и знать, что никто не придёт проверять, насколько хорошо он выучил урок и насколько он продвинулся в обучении техники. Можно просто... жить. — Я не знаю, что делать дальше, — признался он тихо. Тоф поднялась с пола, подошла к нему и, к его удивлению, опустилась рядом на колени. Её белые глаза смотрели прямо на него и Наоя в который раз поразился тому, как точно эта слепая девчонка всегда знала, где находится собеседник. — Для начала, — сказала она, — поешь. Потом выспишься. А завтра.. завтра начнём придумывать, что делать дальше. Вместе. Договорились? Наоя посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на Тоджи, который всё так же стоял у окна, но теперь его плечи казались чуть расслабленнее. Потом на Миюки, которая мягко улыбалась, прижимая к груди полотенце. — Договорились, — сказал он. Тоф хлопнула его по плечу, несильно, по-свойски, и вернулась на своё место, снова скрестив ноги и подхватив с пола камешки, которые мгновенно ожили в её ладони. — А теперь рассказывай, — потребовала она, вращая камни в воздухе. — Как там в поместье без нас? — Тоф, мы только что его спасли, — заметил Тоджи. — И что? Наоя, колись. Наоя вздохнул, сделал ещё глоток чая и, чувствуя, как тепло разливается по груди, начал рассказывать. О новом наставнике, который оказался ещё более жестоким, чем предыдущий. О том, как Дзинта стал ещё заносчивее после того, как его назначили главой отряда быстрого реагирования. Тоф слушала, кивая в такт своим мыслям. Камешки в её руке замерли. — Ну, Дзинта всегда был придурком, — резюмировала она. — А что? Он тебя не трогал? Наоя опустил взгляд в чашку. А за окном всё шёл дождь. Холодный, февральский, но в этой маленькой квартире на окраине города было тепло. И впервые за долгие годы Наоя Зенин не чувствовал себя одиноким.

***

Ночью, когда Миюки уложила Наою в маленькой комнате, той самой, которую они с Тоджи освободили специально для него, выскребли, проветрили и застелили свежим футоном. Тоф осталась сидеть на кухне. Она не спала. Она вообще редко спала по ночам, предпочитая тишину и прохладу, когда мир за окнами затихал. Луна светила в высокое окно, расчерчивая деревянный пол бледными, почти призрачными прямоугольниками. В их новой квартире не было как в клановом поместье. Здесь пахло рисом, сушёной рыбой и зелёным чаем, а за тонкими стенами иногда проезжали машины, да где-то вдалеке лаяла собака. Обычная, мирная жизнь, к которой Тоф никак не могла привыкнуть до конца. Тоджи вышел из спальни бесшумно. Он сел напротив неё за низкий стол. В темноте кухни они не видели друг друга, но это никогда не было проблемой для Тоф. Она знала, как он сидит: откинувшись назад, опираясь на прямые руки, глядя в потолок. — Он спит? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Да. — Голос Тоджи был глухим, уставшим. Пауза затянулась, и он добавил тише: — Плакал во сне. Тоджи помолчал. Слышно было, как он сжал челюсть, как напряглись желваки. — Я знаю. Она слышала. Сквозь стены, сквозь тишину, сквозь тонкое дерево перегородок. Она слышала, как мальчик, которого они вытащили из гадюшника, из этого проклятого клана, всхлипывал в подушку, когда думал, что никто не услышит. Всхлипывал по-детски, надрывно, зажимая рот ладонью, чтобы не выдать себя. И Тоф ничего не могла с этим сделать. Не могла войти, обнять, сказать «всё будет хорошо», потому что он должен был выплакать это сам. Потому что слова сейчас не помогут. Поможет только время и то, что они не бросят его снова. — Ты правильно сделал, что согласился, — сказала она тихо. — Я знаю. — Он будет непростым. — Тоф подтянула колени к подбородку и обхватила их руками. В комнате было прохладно, но она не мёрзла. — Он Зенин. У него за плечами несколько лет одиночества в этом осином гнезде. — Знаю. — Тоджи опустил голову и уставился в столешницу, хотя в темноте всё равно ничего не было видно. — Но не сдадимся. — Не сдадимся, — эхом повторила Тоф. Она протянула руку через стол и нащупала его ладонь. Грубую, в старых шрамах, с мозолями от оружия. — Мы справимся, — сказала она, сжимая его пальцы. — Мы всегда справлялись. Тоджи ничего не ответил. Только медленно выдохнул. За окном завыл ветер, и где-то далеко, на другом конце города, залаяла собака. А на кухне было тепло и тихо.

***

На следующее утро Наоя проснулся от запаха риса и жареного тофу. Сначала он не понял, где находится. Секундная паника, холод в груди и судорожное возвращение в реальность. Он лежал на футоне, укрытый тёплым одеялом, которое пахло лавандой. Миюки, должно быть, положила его вчера, пока он спал. И от этой простой, маленькой заботы у него защипало в носу. Он был свободен. Эта мысль всё ещё не укладывалась в голове. Но она была тёплая, пульсирующая где-то в груди, под рёбрами. Свободен от отца, от клана. Свободен от необходимости доказывать свою ценность каждым прожитым днём. Свободен от взглядов, которые всегда говорили: «Ты недостаточно хорош. Ты — разочарование. Ты — ошибка». Он сел на футоне, и одеяло сползло с плеч. Воздух был прохладным и свежим, кто-то открыл окно на проветривание. Солнечный свет, мягкий, утренний, золотил половицы, и маленькие пылинки танцевали в нём, как живые. Он смотрел на них, заворожённый, потому что в поместье Зенинов он никогда не замечал таких вещей. Там всегда было темно и душно. Из кухни доносились голоса. Тоф что-то ворчала низко, сварливо, но без настоящей злости, скорее по привычке. «Не клади туда соль, ты что, убить нас решил?», «Отойди, не мешай, у тебя руки-крюки», «Миюки, скажи ему, он опять лезет не в своё дело». Тоджи отвечал односложно — «угу», «нет». А Миюки смеялась тихо, мелодично, и этот смех был похож на колокольчики, которые Наоя слышал однажды на городском празднике, когда отец отпустил его погулять. Он не помнил, чтобы в поместье кто-то так смеялся. Наоя поднялся, аккуратно сложил одеяло, натянул оставленную на табуретке большую футболку и штаны, и вышел в коридор. Босиком прошёл по деревянному полу, ощущая, как половицы холодили ступни, и остановился на пороге кухни. Свет здесь был ещё ярче. Тоф стояла у плиты, растрёпанная, в старой футболке и свободных штанах, и помешивала что-то в воке, явно игнорируя попытки Тоджи помочь. Миюки нарезала овощи на разделочной доске. В воздухе пахло соевым соусом, кунжутным маслом и чем-то аппетитным. — Доброе утро, — сказал Наоя. Тоф повернула голову в его сторону. Её белые, незрячие глаза смотрели поверх него, как всегда, но лицо осветилось улыбкой. В это улыбке была только радость. — Доброе утро, мелкий, — сказала она. — Садись завтракать. Сегодня у нас много дел. Она махнула палочками в сторону стола, где уже стояли три тарелки с рисом, мисо-суп в маленьких пиалах и блюдо с тофу, посыпанным зелёным луком и кунжутом. Наоя сел на подушку, поджав ноги, и взял палочки. — Каких? — спросил он, поднося ко рту рис. Горячий, рассыпчатый, чуть сладковатый. Домашний. — Для начала, — Тоф поставила сковородку на стол, вытерла руки о полотенце и взяла свои палочки. — Мы потренируемся. Наоя замер, не донеся чашку с рисом до рта. — А потом, — продолжила Тоф, опуская палочки и отправляя в рот кусок тофу, — я пойду знакомиться с моими будущими учениками. Тишина повисла над столом. Даже Тоджи, который до этого молча хлебал суп, поднял голову и уставился на сестру с лёгким подозрением. — Учениками? — переспросил Наоя медленно, боясь, что ослышался. — Ну да. — Тоф усмехнулась, откусывая ещё тофу. — Помнишь, ты говорил про близнецов? Наоя кивнул, хотя она не могла этого видеть. Конечно, он помнил. Две девочки, ровесницы, которых клан считал, как выразиться... отбросами. — Они подрастут, и мы их заберём. — Тоф говорила приземлённо, как о чём-то само собой разумеющемся. — Но их надо будет учить. Тому, что умею я. А значит, мне понадобится помощник. — Она повернула голову прямо к нему, и белые, ничего не видящие глаза вдруг показались Наое всевидящими. — Ты хочешь быть моим помощником, Наоя? Он смотрел на неё. На её растрёпанные волосы, на старую футболку в пятнах от соевого соуса, на её чуть кривоватую улыбку. — Да, — сказал он, и голос не дрогнул. — Хочу. — Тогда жуй быстрее, — фыркнула Тоф и стукнула его палочками по руке, когда он замешкался. — У нас мало времени. Близнецы не будут ждать вечно, а я не собираюсь тащиться через весь город на голодный желудок. Наоя опустил голову к чашке с рисом и улыбнулся. И эта улыбка была тёплой, как утреннее солнце за окном. Миюки поставила перед ним ещё одну порцию риса, незаметно подложив кусочек побольше, и погладила по голове легко, едва касаясь. Тоджи, поймав его взгляд, молча кивнул, и в этом коротком жесте было больше принятия, чем во всех словах, которые Наоя слышал от родного отца за одиннадцать лет.

***

Первую неделю Наоя просыпался в шесть утра. Не потому, что кто-то его будил. Просто в поместье Зенинов слуги приходили ровно в это время: отодвигали сёдзи, бесшумно ставили поднос с завтраком и так же бесшумно исчезали, оставляя его одного готовиться к новому дню. Даже теперь, когда никто не стоял над душой, его глаза открывались сами собой. Он лежал на футоне в маленькой комнате и слушал. В этой квартире всё было иначе. Не было торопливых шагов по коридору. Вместо этого.. непривычная тишина. А потом лёгкое поскрипывание половиц на кухне: Миюки вставала раньше всех и начинала возиться с завтраком. Пахло рисом. Жареным тофу. Иногда и мисо-супом, который она варила по утрам, напевая себе под нос что-то старинное, мелодичное, без слов. Наоя закрывал глаза и пытался представить, что он всё ещё там. В поместье. Что сейчас откроется дверь и войдёт слуга с поклоном. Что на подносе будет идеально сервированный завтрак, разложенный по маленьким пиалам, каждый кусочек на своём месте. Но никто не входил. И это было... странно. Он садился на футоне, долго сидел, глядя в стену, а потом поднимался и шёл на кухню, потому что привычка. Потому что он больше не в поместье Зенин. Миюки встречала его улыбкой. Всегда. Каждое утро. Первые несколько дней эта улыбка вызывала у Наои острое, почти болезненное желание развернуться и уйти. Он не привык к такому. В поместье слуги улыбались, но не так как она. Там они были почтительные, пустые, ничего не значащие. Мать не улыбалась вовсе — она смотрела сквозь него. Отец — тем более. А Миюки улыбалась так, будто видела его впервые и была правда рада. — Доброе утро, Наоя-кун, — говорила она, и в её голосе не было ни капли притворства. — Садись. Рис почти готов. Он садился за стол, выпрямив спину, сложив руки на коленях, и ждал. Тоджи появлялся из своей комнаты, кивал в его сторону и занимал место напротив. Тоф вваливалась последней, сонная, растрёпанная, босиком. — Опять ты рано, — бурчала она, нащупывая свою чашку. — Не спиться что-ли? — Нет, — отвечал Наоя. И каждый раз это слово давалось ему с трудом. К концу первой недели Наоя перестал вздрагивать, когда Миюки дотрагивалась до его плеча. Это случилось случайно. Он сидел за столом и читал книгу по школьным предметам — Тоф настойчиво рекомендовала, хотя сама, будучи не в состоянии читать, полагалась на то, что Тоджи или Наоя читали ей вслух. Миюки подошла сзади, чтобы поставить чашку с чаем, и её пальцы легко коснулись его спины. Он замер. Каждый мускул напрягся, плечи вскинулись, и он едва не отшатнулся. — Ой, прости, — мягко сказала Миюки, отступая на шаг. — Я не хотела тебя напугать. — Я не испугался, — ответил он слишком резко, слишком колко, так, как отвечал Дзинте, когда тот пытался его задеть. Но Миюки не была Дзинтой. Она не оскорбилась, не фыркнула, не огрызнулась в ответ. Ничего не сказала. Просто улыбнулась, бесконечно терпеливой улыбкой и отошла к плите, оставив его наедине с его собственной грубостью. Наоя сидел, сжимая пальцами страницы книги, и чувствовал, как горит спина в том месте, где её пальцы коснулись его. В поместье его никто не трогал. Никогда. Слуги были на почтительном расстоянии. Дзинта, чтобы толкнуть или схватить за шиворот. Даже мать... мать обнимала его, когда он был совсем маленьким. Потому что женщины были инструментом в их клане. И он даже не помнит ее лица. А от отца.. прикосновения были либо наказанием, либо формальностью. А Миюки коснулась его просто так. Потому что он был рядом. Он не знал, что с этим делать.

***

Наоя перестал просыпаться в шесть утра. Теперь его будил не внутренний будильник, а запах риса и голос Миюки, которая напевала что-то на кухне. Он открывал глаза, долго лежал, глядя в потолок, и слушал. Это была новая привычка — слушать. Он вставал, умывался холодной водой из кувшина, который Миюки всегда оставляла для него в умывальнике, и шёл на кухню. Тоджи уже сидел за столом с чашкой зелёного чая. Тоф ещё не выходила — она любила поспать подольше. — Я не буду тебя будить, — напоминал Тоджи, помня, чем это закончилось для него в последний раз. — Проблема, — зевала она, никогда не жалуясь. Миюки ставила перед ним завтрак. Тарелка с рисом, мисо-суп, немного овощей, тофу, посыпанный зелёным луком. И каждый раз, Наоя заметил это где-то на второй неделе, но не решался сказать, она клала ему чуть больше, чем Тоджи. Чуть больше риса, чуть больше тофу, иногда, маленький кусочек чего-то сладкого, чего не было на тарелке брата. Он не знал, как на это реагировать. В поместье слуги никогда не делали разницы между сыновьями главы всегда было поровну. А здесь... здесь Миюки просто хотела, чтобы он съел больше. Потому что он был худым. Потому что он был ребёнком. — Спасибо, — сказал он однажды, и слово вышло неловким, скомканным, почти неслышным. Миюки улыбнулась. — Пожалуйста, Наоя-кун. Он опустил глаза и уткнулся в рис, чувствуя, как щиплет в носу. Ближе к концу месяца Наоя поймал себя на том, что ждёт этих моментов. Он не ждал ничего конкретного. Он просто ждал утра. Это чувство было ему незнакомо. В клане он был «будущим наследником». Его любили? Его уважали? Его боялись? Он не знал. В поместье Зенинов эти понятия были слишком размыты, чтобы иметь значение. Здесь, в этой маленькой квартире, не было титулов. Не было «молодого господина» или «Наоя-сама». Было просто «Наоя-кун», «мелкий», «пацан». И это было... странно. Однажды вечером, когда Миюки мыла посуду, а Тоджи ушёл за продуктами, Тоф сказала ему: — Ты уже не такой колючий. — Я никогда не был колючим, — огрызнулся он по привычке. — Был. Как ёж. Каждое утро, когда Миюки ставит перед тобой чашку. Думал, я не замечаю? Наоя промолчал. — Она не сделает тебе больно, — добавила Тоф тише. — Ты можешь расслабиться. — Я не знаю как, — признался он. — Научишься, — Тоф пожала плечами. — Всему можно научиться. В тот же вечер, когда Миюки укрывала его пледом в гостиной, он задремал после ужина, и она не стала его будить. Он почувствовал, как ткань мягко ложится на плечи, как её пальцы поправляют край у ворота, и, не открывая глаз, тихо сказал: — Спокойной ночи, Миюки-сан. Она замерла на секунду. Потом погладила его по голове. — Спокойной ночи, Наоя-кун. Он не заплакал. Сдержался. Но внутри что-то оттаяло, маленькая льдинка, которую он носил в груди столько лет, сколько себя помнил.

***

Однажды Миюки вышла из спальни с парой кроссовок в руках новыми, ещё пахнущими магазином и резиной. Тёмно-синие, с белыми полосками по бокам. Наоя видел такие в городе, на других детях, но сам никогда не носил. В поместье Зенинов была только традиционная обувь: дзори, которые носили с кимоно, и мягкие домашние тапочки для холодных полов. Кроссовки считались чем-то плебейским, недостойным «будущего наследника». — Это тебе, — сказала Миюки, протягивая их Наое. — Примерь. Он взял обувь неуверенно, как будто она могла взорваться. Потрогал шершавую подошву, провёл пальцами по гладкому бокам, нащупал шнурки — тонкие, тугие, завязанные в аккуратный бантик. — Я не умею завязывать шнурки, — признался он. — Ничего страшного, — улыбнулась Миюки. — Я научу. Она опустилась на колени прямо на деревянный пол, жестом приглашая его сесть напротив. Наоя замешкался на секунду, но Миюки смотрела на него спокойно и терпеливо, и он сел, поджав под себя ноги. Она взяла один кроссовок, ослабила шнурки и протянула ему. — Сначала просто надень. Не обращай внимания на шнурки, мы потом с ними разберёмся. Он сунул ногу внутрь. Кроссовок оказался удивительно мягким, не жёстким. Он чувствовал пальцами ног подошву, и это было... странно. Будто он стоял на земле, но через тонкую резиновую прослойку. — Жмёт? — спросила Миюки. — Нет. — Хорошо. Теперь второй. Он надел оба. Посмотрел на свои ноги: синие кроссовки выглядели чужеродно на фоне его пижамы с мишками, которые купила ему Миюки, но почему-то не нелепо. А правильно. Будто так и должно быть. — А теперь самое сложное, — Миюки взяла свободный конец шнурка и поднесла поближе, чтобы он видел. — Шнурки. Наоя напрягся. В поместье за него всё всегда делали слуги: завязывали пояс кимоно, поправляли воротник, затягивали дзори. Он никогда ничему не учился сам, зачем? В клане хватало рук. Но теперь этих рук не было. И он вдруг остро, почти болезненно почувствовал, как мало он умеет. Как мало его научили. — Смотри, — Миюки взяла его пальцы и вложила в них концы шнурков. Её ладони были тёплыми, чуть шершавыми от домашней работы, но удивительно нежными. — Делай, как я. Она медленно, очень медленно, показала, как скрестить шнурки, как продеть один конец в петлю, как затянуть первый узел. Наоя повторял, неуклюже, сбиваясь, путая концы. Пальцы не слушались, он никогда не делал ничего подобного. В его руках была только книга и палочки для еды и клавиши от пианино. — Ничего, — мягко сказала Миюки, когда он в третий раз сбился и шнурки рассыпались. — Всему нужно учиться. Я тоже не сразу научилась. Моя мама учила меня, когда мне было четыре. Я плакала, потому что у меня не получалось. — Вы плакали? — Наоя поднял голову, не веря. — Очень громко, — засмеялась Миюки. Он улыбнулся почти незаметно. — Давай ещё раз. Она снова взяла его руки в свои, помогла продеть шнурок в петлю, затянуть. Её пальцы двигались медленно, не дёргая, не торопя. Наоя чувствовал тепло её ладоней, лёгкое давление, когда она направляла его движения. — Теперь завяжи бантик, — сказала Миюки, отпуская его руки. — Как я показала. Наоя нахмурился, прикусил губу. Сделал петлю, обмотал вокруг неё второй шнурок, продел. Пальцы дрожали от напряжения. Бантик вышел кривым, перекошенным, одна петля больше другой. — Получилось? — спросил он, поднимая глаза. Миюки посмотрела на его кроссовок, потом на его лицо. — Получилось, — сказала она. — Первый раз — и сразу получилось. Она не сказала, что бантик кривой. Не сказала, что нужно переделать, что «так не годится», что «будущий наследник должен делать всё идеально». Она просто улыбнулась и погладила его по голове. — Ты молодец, Наоя-кун. Он опустил глаза, чувствуя, как щиплет в носу. Смотрел на свой кривой, неуклюжий бантик, и думал о том, что это, наверное, самый красивый бантик в его жизни. Потому что он сделал его сам. Тоф вышла из своей комнаты как раз в тот момент, когда Наоя, красный от натуги, пытался завязать шнурок на втором кроссовке. Она остановилась в дверях, прислушиваясь. — Миюки, ты его балуешь, — сказала она, но в голосе не было строгости. Только лёгкая, добрая насмешка. — Я его учу, — ответила Миюки. — А, ну если учишь... — Тоф прошлёпала босиком к столу, нащупала чашку с чаем и сделала глоток. — Ты молодец. Миюки рассмеялась. И Наоя, сам не заметил как широко улыбнулся. Он завязал второй бантик. Тоже кривой, тоже неуклюжий. Но его. И когда он встал на ноги, чувствуя, как кроссовки мягко обнимают ступни, как подошва чуть пружинит при каждом шаге, он вдруг понял: он никогда не забудет этого утра. Тёплых рук Миюки, которые водили его пальцами по шнуркам. И своего первого, кривого, неправильного бантика, который был самым правильным в мире. Потому что его никто не завязывал за него. Потому что он сделал это сам.