VIII

Фушигуро Миюки перестала верить в сказки в детстве и начала понимать, что мир устроен сложнее, чем кажется на первый взгляд. В историях, которые она любила слушать по вечерам, всегда были великие воины, могущественные колдуны и прекрасные принцессы, которые либо спасали мир, либо ждали спасения. Миюки не подходила ни под одну из этих ролей. Она родилась в хорошей семье: не богатой, но достаточной, чтобы никогда не знать голода или нужды. Отец работал бухгалтером в небольшой торговой компании, мать была преподавателем японского и английского. Денег хватало на всё: на уютный дом с садом, на кимоно из качественного шёлка по праздникам, на уроки этикета и музыки, которые Миюки посещала без особого энтузиазма, но с неизменным усердием. Миюки выросла с чувством, что мир в целом безопасен, что люди в большинстве своём добры, а если случается что-то плохое, то это исключение, а не правило. Она была вежливой, но не забитой. Улыбчивой, но не наивной. У неё были подруги, увлечения, планы на жизнь, которые не шли дальше выбора между замужеством и помощью в лавке Она никогда не видела проклятий. Никогда не чувствовала той давящей энергии, о которой потом рассказывала ей Дзако. Для неё мир был из звуков, запахов и цветов. По иронии судьбы она вышла замуж за человека, который не видел этих цветов, но которого сама судьба, казалось, выкрасила в самые мрачные тона. Они встретились нелепо. По-настоящему, отчаянно нелепо. Был тёплый осенний вечер. Миюки возвращалась от подруги, сжимая в руках бумажный пакет с яблоками, та работала на рынке и отдала ей переспелые, те, что уже не продать, но для домашнего пирога, самое то. На ней было простое платье с цветами, и она напевала себе под нос старую мелодию, которую мать пела за готовкой. Она не заметила его. Не потому, что он был неприметным, напротив, Тоджи трудно было не заметить. Просто Миюки смотрела под ноги, потому что вечерние улицы города плохо освещались, а она боялась споткнуться. Она врезалась в него. В прямом смысле. Лбом в грудь, как в каменную стену. Яблоки высыпались из пакета и раскатились по дороге, а Миюки, охнув, отшатнулась и чуть не села на землю. — Ай! — вырвалось у неё. — Простите, я не... Она подняла голову и замерла. Перед ней стоял мужчина. Очень высокий. Очень широкий в плечах. Тёмные волосы падали на лицо, и в скупом свете уличного фонаря его глаза казались двумя тёмными провалами. Ни улыбки. Ни приветствия. Просто взгляд, который смотрел сквозь неё, будто она была невидимкой. Миюки уже открыла рот, чтобы рассыпаться в извинениях, когда он вдруг… опустился на корточки. Медленно. Неуклюже. Он начал собирать яблоки. Миюки моргнула. Раз. Два. Он делал это молча, без единого слова. Огромными, грубыми руками. Одно яблоко выскользнуло у него из пальцев и покатилось дальше. Он поймал его на лету. Резко, с какой-то хищной быстротой. Миюки смотрела, как он складывает яблоки в пакет, криво, небрежно, но старательно. Ей стало вдруг ужасно смешно. И почему-то ни капли не страшно. — Спасибо, — сказала она, опускаясь на корточки напротив, чтобы помочь. — Вы не обязаны. Он поднял на неё взгляд. Глаза блеснули в свете фонаря, но выражение осталось таким же пустым. — Рассыпались из-за меня, — сказал он. Голос низкий, хрипловатый, как будто он не разговаривал несколько дней. — Нет, это я в вас врезалась, — возразила Миюки. — Это я виновата. — Я стоял на месте, — ответил он. — Я шла и не смотрела по сторонам. — Я мог отойти. — А я могла не тараторить.. Он замолчал. Посмотрел на неё с лёгким раздражением. — Вы странная, — сказал он. — Я? — Миюки не удержалась и улыбнулась. — Это вы стоите посреди улицы. Он не ответил. Просто протянул ей пакет. — Спасибо, — сказала она ещё раз, принимая пакет. Их пальцы почти соприкоснулись. Его руки были холодными и в старых, давно заживших шрамах на костяшках. Он кивнул, выпрямился во весь свой огромный рост и сделал шаг назад, собираясь уйти. Миюки смотрела ему вслед на широкую спину, на тёмную куртку, на то, как он двигался. — Постойте! — окликнула она. Он остановился. Не обернулся, но замер. — У вас есть планы на вечер? — спросила Миюки и тут же поняла, как глупо это звучит. — Нет, я не... Я просто хотела... Яблок много. Я одна не съем. Может, зайдёте на чай? И пирог я испеку. Она замолчала, чувствуя, как щёки заливает румянец. Её мать всегда говорила, что она слишком доверчива, а отец, что она слишком импульсивна. Подруг, что она слишком добрая. И все они были правы. — Зачем? — спросил он, всё ещё не оборачиваясь. — Чтобы не быть одной, — ответила Миюки просто. — Чай с пирогом лучше пить вдвоём. Повисла долгая тишина. Миюки уже пожалела о сказанном, ну зачем, зачем она это сделала? Он же незнакомец, она ничего о нём не знает, он может быть кем угодно... Он повернулся. Посмотрел на неё внимательно, как будто видел в первый раз. Потом перевёл взгляд на пакет с яблоками, который она прижимала к груди. — Ладно, — сказал он. — Ладно? — переспросила Миюки, не веря. — Ладно, — повторил он. — Чай. Пирог. Яблоки. Она улыбнулась широко, радостно, совсем не скрывая эмоций. И развернулась, показывая дорогу к своему дому. — Я Миюки, кстати, — бросила она через плечо. — Тоджи, — ответил он.

***

Потом были другие встречи. Миюки не искала их специально, но город не такой большой, и если человек живёт в тех же кварталах, рано или поздно пути пересекутся. Сначала случайно. Потом почти намеренно, хотя никто из них не признался бы в этом вслух. Тоджи появлялся на рынке, когда она покупала овощи. Ждал на скамейке у парка, когда она возвращалась с работы. Он не умел быть мягким. Не умел говорить красивых слов. Не умел даже смотреть на неё без напряжённой настороженности. Но он приходил. Всегда. Это было его «я здесь, я рядом», сказанное без слов. Миюки не спрашивала о его прошлом. Чувствовала, что нельзя. Что если надавить, он захлопнется, как раковина моллюска, и больше не откроется. Вместо этого она рассказывала о себе: о детстве, о родителях, о том, как однажды пыталась испечь торт и сожгла духовку. Он слушал. Не перебивал. Иногда, редко, очень редко, уголок его губ чуть заметно дёргался. — Ты когда-нибудь пекла пирог, который не сгорел? — спросил он как-то. — Первый раз ты его ел, — напомнила Миюки. — Он был подгоревшим снизу. — Но ты съел. Он промолчал. Но Миюки заметила, как чуть расслабились его плечи.

***

Впервые Миюки узнала, что у Тоджи есть сестра, через год после их знакомства. Она зашла к нему домой в ту квартиру, которую он снимал тогда. На подоконнике стояла глиняная кружка, из которой кто-то пил. На столе две тарелки. Одна чистая, вторая с остатками риса. — Здесь ещё кто-то живёт? — спросила она, поворачиваясь к Тоджи. — Сестра. Она вернётся поздно. Фушигуро кивнула. Вместо этого она спросила: — Как она относиться к тамагояки? Тоджи посмотрел на неё с недоумением. — Нормально. А что? — Ничего, — улыбнулась Миюки. — Просто если она вернётся поздно, то, наверное, будет голодной. В тот вечер она впервые приготовила для его младшей сестры. Тоджи молча наблюдал, как она возится на его крошечной кухне: не помогая, но и не мешая. Просто стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел. — Ты не обязана это делать, — сказал он, когда Миюки заканчивала готовку. — А я и не делаю из-за обязательства, — ответила Миюки, не оборачиваясь. — Я делаю, потому что хочу. Тоф вошла в квартиру, когда сумерки уже перешли в ночь. Миюки услышала почти бесшумные шаги в коридоре. — У нас гость? — спросила девочка с порога. Миюки обернулась и впервые увидела её. Девочка была маленькой. Миюки тогда показалось, что лет десять, не больше. Худенькая, с тёмными, спутанными волосами, собранный в неаккуратную косу. На ней была школьная форма. И она была босиком. И глаза. Белые. Ничего не видящие. Смотрящие куда-то в сторону, но при этом было жутко. Миюки почувствовала, как у неё сжалось сердце. От жалости. — Здравствуйте, — сказала Миюки, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ей вдруг стало очень важно не ошибиться. Не сказать что-то не то. — Я Миюки. Я приготовила тамагояки. Ты, наверное, голодная. Пауза. Девочка стояла неподвижно, чуть склонив голову набок. Миюки чувствовала на себе её невидящий взгляд странное, непривычное ощущение. Потом девочка медленно прошла в комнату, села за стол, точно, без единого лишнего движения, и нащупала поднос. — Спасибо, — сказала девочка, засовывая в рот первый кусок. — Тоджи, её можно оставить. Из угла, где всё это время молча стоял Тоджи, раздалось: — Я не собаку завёл. — А кто сказал, что собаку? — парировала девочка с набитым ртом. Миюки не удержалась и рассмеялась. Тихо, но искренне. И в этот момент девочка подняла голову, уголки её губ дрогнули в ответ. — Я Дзако. С того дня Миюки стала появляться в их квартире чаще. Сначала раз в неделю, с едой. А потом.. Получилось, что она начала жить в месте с ними, купив новую квартиру, но побольше. У них был своя традиция. Миюки не обсуждала ее вслух, но заметила давно: Дзако всегда ждала, пока на столе появятся все три тарелки, прежде чем начать есть. Не прикасалась к еде, пока Миюки не сядет рядом. Она не боялась того, что он из семьи Зенинов, которые оказались шаманами. Ее совсем не удивил этот рассказ о проклятьях и других странных вещах. Совсем нет. Она боялась другого. Боялась, что однажды он исчезнет, растворится в своей тени, в своей боли, в своей ненависти к прошлому. Боялась, что его жажда мести окажется сильнее всего, что они построили. Но он не исчез. Он оставался. Каждое утро. Каждый вечер. Каждый раз, когда она просыпалась и чувствовала его дыхание рядом. И потом он предложил ей выйти за него: под дождем, вместо цветов - яблоки, а вместо обручального кольца была милая бижутерия с бабочкой, которую она любила. Она согласилась. Не потому, что ждала этого дня. Не потому, что мечтала о белом платье и цветах. А потому что за год или сколько там прошло? Она поняла: он — её дом. Не квартира, не город, не семья. А он. И Дзако. Эта странная, колючая, слепая девочка, которая умела чувствовать людей сквозь землю и никогда не просила о помощи, но всегда её принимала. — Ты мой дурак, — сказала она тогда, обнимая его. — Знаю, — ответил он. И это было лучшее признание в любви, которое она когда-либо слышала.

***

А потом в их жизни появился Наоя. Миюки не была готова к нему. Когда Наоя впервые переступил порог их квартиры: худой, напряжённый, с глазами, которые смотрели на всё с недоверием, Миюки почувствовала, как у неё сжалось сердце. Он был таким же, как Тоджи. Только младше. Только ещё верил, что если будет достаточно хорошим, достаточно сильным, достаточно идеальным, то его полюбят. Она не навязывалась. Не пыталась его обнять, когда он вздрагивал от каждого прикосновения. Не говорила «я тебя понимаю», потому что на самом деле не понимала. У неё была хорошая семья, любящие родители, тёплый дом. Она не знала, каково это расти в клане, где традиции превыше, где ты должен быть сильным. Но она умела ждать. И через месяц он начал отвечать. Сначала коротким кивком. Потом тихим «доброе утро», которое она слышала краем уха, потому что он говорил его в стену, а не ей в глаза. А потом улыбкой. Робкой, неуверенной, почти незаметной. Но Миюки видела. Она видела всё.

***

Это случилось утром, когда Миюки поняла, что не может есть рыбу. В их доме рыбу любили все: Тоджи мог съесть её в любом виде, Дзако ворчала, если на столе не было хотя бы маленького кусочка, а Наоя, выросший в клановой роскоши, почему-то больше всего ценил именно простую жареную скумбрию. Миюки готовила её два-три раза в неделю, и это было привычно. Но сегодня, когда она поставила сковороду на огонь и масло зашипело, в нос ударил резкий, маслянистый, тошнотворный запах. Миюки замерла с лопаткой в руке, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Ты чего? — спросила Дзако из-за спины. Она вошла на кухню бесшумно, как всегда, босиком, с растрёпанными после сна волосами. — Рыба пахнет странно? — Нет, — ответила Миюки и поняла, что врёт. Рыба пахла нормально. Это внутри неё было что-то не так. Она выключила плиту, отошла к окну и глубоко вдохнула холодный утренний воздух. За стеклом шел небольшой снег, который таял, ложась на землю. — Миюки? — Дзако повернула голову в её сторону. В голосе беспокойство. — Всё в порядке, — сказала Миюки, хотя внутри уже что-то щёлкнуло, встало на место. — Просто… я, наверное, схожу к врачу. — Зачем? Миюки посмотрела на Дзако На её белые, ничего не видящие глаза, на старую футболку, которую она носила уже года три, потому что не признавала никакой другой. И улыбнулась. — Просто, — повторила она.

***

Врач подтвердил это в тот же день. Миюки сидела в маленьком кабинете, пахнущем лекарствами и стерилизатором, сжимая в руках бумажку, которую почти не могла прочитать, строчки плыли перед глазами. — Три недели, — сказала женщина в белом халате, улыбаясь. — Первая беременность? Вы будете замечательной мамой. Миюки кивнула, не в силах произнести ни слова. Она вышла из клиники под мелкий февральский снег, подняла воротник пальто и пошла домой.

***

Дома было пусто. Дзако ушла в школу , а Наоя на дополнительные занятия. Тоджи тоже не было. Он разбирался с магами, которых посылали за Наоей. Ну и навели они шуму... Миюки разулась, прошла на кухню, поставила чайник. Воды налила чуть больше обычного так, чтобы хватило на всех, когда вернутся. Потом села за стол, положила руки на колени и просто сидела, глядя в стену. Три недели. Три недели недели внутри неё росла новая жизнь. Маленькая, крошечная, ещё не сформировавшаяся, но уже — жизнь. Часть её. Часть Тоджи. И от этой мысли у неё перехватывало дыхание. Она не была готова. Разве кто-то бывает готов?

***

В прихожей резко хлопнула входная дверь. Наоя всегда возвращался именно так, словно торопился. Миюки услышала его ещё за минуту до этого: звон ключей, возня с замком. Она улыбнулась про себя и поправила край фартука, хотя он и так висел идеально. Он влетел в квартиру, как обычно быстро, почти бесшумно. — Я дома! — крикнул Наоя, скидывая кроссовки в прихожей одним привычным движением. Школьная сумка с мягким стуком приземлилась на пол у вешалки. Он прошёл на кухню и замер на пороге. — Вы не на работе? — спросил он, наливая себе воды. — Я думал, вы сегодня пойдете в книжный. «Вы» — он до сих пор не перешёл на «ты», хотя Миюки предлагала ему это уже раз пять. Наоя упрямо держался за эту вежливую форму, и она перестала настаивать. — Передумала, — ответила Миюки. Наоя сделал глоток, поставил стакан и посмотрел на неё внимательнее. — Что-то случилось? — спросил он, садясь напротив. Миюки посмотрела на него на его острые скулы, на плечи, которые стали шире за последнее время, на глаза, которые уже не смотрели на мир с постоянным недоверием. На остриженные коротко волосы. На его форму: рубашка и темно-синие штаны. Он изменился. — Наоя-кун, — сказала она, и голос её чуть дрогнул. — У меня для тебя новость. Он напрягся. Миюки заметила, как его пальцы сжались на коленях. — Я беременна, — сказала Миюки. Тишина. Наоя смотрел на неё, не моргая. Его лицо ничего не выражало. — Что? — переспросил он. — Я беременна, — повторила Миюки мягче. — У меня будет ребёнок. У тебя будет… ну, я не знаю, как правильно. Если считать Тоджи твоим братом, то это будет твой племянник или племянница. Но если считать… — Я понял, — перебил он. И замолчал. Миюки смотрела, как он переваривает эту новость. Как медленно разжимаются его пальцы. Как подрагивают уголки губ. Как в глазах что-то меняется — от ступора к осознанию, от осознания к… чему? Она не могла прочитать. Он всегда был сложным. — Вы… — начал он и запнулся. — Вы будете хорошей мамой, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти неслышным. Сказал — и сам удивился собственным словам. Миюки видела это по тому, как дёрнулась его бровь, как чуть приоткрылись губы, будто он хотел добавить что-то ещё, но передумал. Миюки почувствовала, как у неё защипало в носу. Она поднялась, обошла стол и, не спрашивая разрешения, обняла его. Наоя сначала замер всё тело напряглось, а потом, медленно, очень медленно, его руки поднялись и неуклюже обхватили её за талию. — Ты будешь замечательным дядей, — сказала она ему в макушку. — Если ты, конечно, хочешь им быть. — Хочу, — ответил он глухо, уткнувшись ей в плечо. — Я… я никогда никого не нянчил. Но я хочу. — Научишься, — сказала Миюки. Она гладила его по спине ровными, успокаивающими движениями. — Мы все научимся. Они стояли так несколько минут — Миюки обнимала Наою, чувствуя, как постепенно уходит напряжение из его плеч. — Тоджи-сан знает? — спросил Наоя, отстраняясь первым и вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Ещё нет, — Миюки вернулась на своё место и снова взяла стакан с водой, чтобы занять руки. — Ты первый. Наоя моргнул. Потом отвернулся к окну, пряча лицо, но Миюки всё равно заметила, как дрогнули его губы. — Это… — начал он и замолчал. — Это много значит. Что вы сказали мне первому. Миюки ничего не ответила.

***

Беременность Миюки не стала для Тоф сюрпризом. Поэтому, когда Миюки села напротив, сложила руки на столе и сказала те самые слова — «я беременна» — Тоф не вздрогнула, не замерла, не выронила палочки. Она просто отложила их в сторону, медленно выпрямилась и улыбнулась. Улыбка вышла не привычной. Почти нежной, насколько вообще можно было назвать нежным лицо девочки, привыкшей к дракам и земле. Она не сказала «я знала». Не сказала «поздравляю». Слова были лишними. Тоф просто сидела, сложив руки на коленях, и кивала, пока Миюки рассказывала о визите к врачу, о сроке, о том, как волнуется говорить Тоджи. В прошлой жизни у неё были дети. Двое. Еще и зять, который называл ее мамой. Она помнила их не лицами, она никогда не видела их лиц, но помнила. Помнила, как они впервые взяли её за руку крошечными, ещё неуверенными пальчиками. Помнила, как учила их чувствовать землю, как стояла рядом, когда они делали первые шаги в магии, как гордилась ими каждым успехом, каждой победой, каждой ошибкой, из которых они учились. А потом они выросли. У них появились свои дети. Тоф стала старой. Друзья ушли один за другим: Аанг, как и подобает Аватару, соединился с духом мира; Сокка ещё раньше. И Тоф осталась одна. Она не общалась с Катарой и Зуко, у них были свои дела на территориях. Она не жаловалась. Но она скучала по друзьям, детям, внукам. И, боже, по внукам Аанга. И вот теперь Вселенная или духи, или кто там всем этим заправлял — давала ей второй шанс.