IX. Тоф

«Единственное, что мне нужно сегодня — это немного фруктов и спокойствия»

Тоф Бейфонг ненавидела школу. Нет, не так. Тоф Бейфонг испытывала к школе отвращение, которое возникает, когда кого-то запирают как дикое животное в тесную клетку и заставляют танцевать под дудку на потеху зевакам. Она ненавидела школу каждой клеткой тела, каждой частицей проклятой энергии, пульсирующей где-то глубоко под рёбрами. Утром, когда Миюки будила её тихим голосом и запахом свежезаваренного зелёного чая, смешанным с паром от варящегося риса, Тоф уже знала, что день пропал. Безвозвратно. Она лежала на футоне, уставившись незрячими, подёрнутыми белёсой плёнкой глазами в потолок, и перебирала в голове все возможные причины не идти. Арсенал был богатым и проверенным временем. Болит голова — мигрень, внезапная, сдавливающая виски так, что становятся невыносимыми. Болит живот (она даже могла бы заставить себя побледнеть, если бы понадобилось). Умерла бабушка. Но бабушка умирала уже дважды, и в этой конкретной жизни её не было вовсе, а Миюки, добрая, заботливая, всепонимающая Миюки, всё равно заставила бы её встать. Потому что «образование — это важно». Потому что «Дзако-чан, ты же хочешь быть самостоятельной, ты сама мне говорила». И потому что Миюки обладала тем тихим, непоколебимым упрямством, перед которым уступает даже магия земли. Тоф хотела быть самостоятельной. Хотя она была самостоятельной. Она была первым начальником полиции в Республиканском городе, изобрела новую магию, вырастила детей, пережила войны и эпидемии, видела, как умирают друзья и как рождается новый Аватар. Самостоятельность была ей так же привычна, как дыхание, и так же необходима. Но Миюки об этом не знала. Никто не знал. И в этом была особая, извращённая ирония: быть запертой в теле беспомощного ребёнка, когда внутри тебя живёт столетний воин, прошедший огонь, воду и землю. И поэтому Тоф вставала. Всегда. Сжимала зубы так, что на скулах вздувались желваки, отбрасывала одеяло и садилась, уже зная, каким будет каждый следующий шаг этого дня. Натягивала ненавистную, душащую, шуршащую форму, и плелась на кухню, где её уже ждал завтрак, расставленный с той точностью, которая была свойственна Миюки: рис слева, суп справа, рыба по центру. Всё симметрично. Всё предсказуемо. Всё до отвращения правильно. Форма была отдельной, тщательно продуманной кем-то свыше пыткой, ежедневным ритуалом унижения, замаскированным под заботу. Тоф терпеть не могла юбки. В прошлой жизни, в теле, которое было её собственным, а не взятым взаймы у незнакомой мёртвой девочки из проклятого клана, она носила шорты. Свободные, удобные, не стесняющие движений, сшитые из плотной, но дышащей ткани, которая не шуршала, не цеплялась за кусты и не норовила задраться в самый неподходящий момент. Она дралась в них, тренировалась до седьмого пота, спала на голой земле, летала на Аппе, скрестив ноги по-турецки, и штаны были частью её, как босые ступни или грубые ладони с вечно обломанными, въевшимися в кожу ногтями. А здесь юбка. Короткая, дурацкая, плиссированная, которая била по коленям при каждом шаге, создавая раздражающий ритмичный шорох, и задиралась самым постыдным образом, когда она по привычке садилась на корточки, чтобы коснуться земли. Тоф ненавидела её всеми фибрами души. Ненавидела этот синтетический материал, смесь полиэстера с чем-то ещё, от чего кожа начинала чесаться через пять минут после надевания. Ткань не тянулась, не дышала, не слушалась, она жила своей собственной, противной жизнью, и каждое утро Тоф стояла перед вешалкой, сжимала зубы и нащупывала складки, пуговицы, молнию, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость. Миюки однажды предложила попросить у директора разрешения носить брюки. «Может быть, если объяснить ему ситуацию...» — начала она своим мягким, обволакивающим голосом, но Тоф обрывала её резким, почти грубым «Не надо». Она не собиралась объяснять что-то тому самому лысоватому директору, мужчине, с запахом трубочного табака и старого одеколона, который смотрел на неё с хорошо отрепетированной жалостью. Юбка была ежедневным напоминанием о том, что здесь, в этой школе, в этом мире, в этой жизни, её считали просто слепой девочкой. Слепой, беспомощной, нуждающейся в защите и заботе. И Тоф каждый день надевала эту бесфкусную юбку, как намордник на дикого зверя, и шла туда, где её снова будут хвалить за то, что она правильно сложила кубики с выпуклыми точками и не пролила суп мимо тарелки. Ей уже надоело все на столько, что ей лень устроить бунт. Вторым, куда более изощрённым, была обувь. В поместье Зенинов она ходила босиком. Полы в старой части особняка были деревянными холодными и скрипучими. Она чувствовала каждую трещину, каждый выпавший сучок, каждую щепку, каждый перепад уровня. Там, в особняке, босые ступни были её глазами, ее единственной ниточкой, связывающей с миром, который она не видела. Здесь требовали обувь. Это было правило, прописанное где-то в уставе школы. Сначала Тоджи купил ей туфли. Черные, блестящие, с тонкими, вечно развязывающимися шнурками и жёсткой, как камень, подошвой, которая гулко стучала по полу. Тоф надела их один раз — всего один, проведя в них мучительные десять минут, и чуть не завыла в голос. Кожа душила ступни, сдавливала пальцы, не давая им чувствовать ничего. Ни вибраций пола, которые рассказывали ей о человеке находившимися рядом с ней. Это было всё равно что заклеить глаза пластырем. Полная, абсолютная, сводящая с ума сенсорная депривация. Она носила эти туфли ровно три дня. На четвёртый они загадочным образом «потерялись». Миюки, которая вела домашнее хозяйство с не спрашивала, что с ними случилось, и куда они исчезли, хотя Тоф подозревала, что та знала: запах горелой кожи из мусоросжигателя на заднем дворе было трудно не заметить. Вместо этого Миюки просто принесла на следующий день мягкие тканевые тапочки, серые, неприметные, с тонкой прорезиненной подошвой, но с верхом из плотного, дышащего хлопка. — Примерь, — сказала она своим тихим голосом, в котором не было ни капли осуждения. — Если не подойдут, я перешью. У меня есть ещё пара часов до твоего ухода. Тоф примеряла. Пальцы ног осторожно зашевелились внутри, привыкая к новым ощущениям, ощупывая шершавую, чуть ворсистую ткань. Ступни не потели. Подошва была достаточно тонкой, чтобы сквозь неё проходили слабые вибрации, эхо от шагов других людей, гул проезжающих машин, но достаточно прочной, чтобы не рваться на каждом шагу и защищать от острых камешков на школьном дворе. — Пойдёт, — сказала Тоф ровным голосом. Миюки почти неслышно выдохнула от облегчения, и с тех пор сама покупала ей обувь. Всегда тканевую, всегда мягкую, всегда с минимальной, но прочной подошвой. Кроссовки, которые Тоджи однажды принёс, ярко-красные, пахнущие новой резиной и синтетикой, с толстой амортизирующей подошвой, простояли в шкафу два года, пока Миюки тихо, не спрашивая разрешения, не отдала их в благотворительный магазин. Тоф даже не заметила пропажи, а когда заметила, не стала подавать виду. Но форма и обувь были только вершиной айсберга, внешними, осязаемыми раздражителями. Настоящая проблема, та, от которой Тоф хотелось взвыть в голос и разнести половину здания в мелкую щепу, была в самих уроках. В их бесконечной, монотонной, убийственной скуке. Она училась быстро. Слишком быстро. Её пальцы, привыкшие за две долгих жизни чувствовать мельчайшие неровности камня, читать историю земли по слоям породы и различать вражеские шаги за километр, ловко скользили по выпуклым точкам системы Брайля, которую здесь, в Японии, называли «тэндзи». В этой стране, напомнила себе Тоф, когда Тоджи впервые объяснил ей, где они живут и на каком языке говорят, слепые дети учились читать по рельефно-точечной азбуке, где каждый символ складывался из комбинации шести точек, расположенных в два столбца. Тоф освоила её за три недели. Это было смехотворно просто: проще, чем первый уровень магии земли, проще, чем научиться стоять на ногах после того, как тебя заново родили в чужом теле. Учительница, молодая женщина с голосом, похожим на звон колокольчика, высоким, переливчатым и слегка раздражающим, не поверила. Пришлось демонстрировать. Тоф провела пальцами по странице, на которой были напечатаны тестовые фразы. — Сегодня хорошая погода. Сакура цветёт. Солнце светит высоко над небом. А мне так же хочется, как вчера посмотреть новый сериал. — сухо констатировала Тоф и с тихим стуком отодвинула книгу на край парты. Учительница переглянулась с ассистентом, Тоф слышала, как зашуршали рукава их форменной одежды, как скрипнул стул под чьим-то весом. Они зашуршали бумагами, заскрипели ручками, заполняющими какие-то журналы. Её внесли в список «одарённых». Это слово, заставило Тоф горько усмехнуться про себя. Если бы они знали, сколько ей на самом деле лет. Если бы они знали, что в прошлой жизни она читала не выпуклые точки на бумаге, а вибрации земли, передаваемые через босые ступни, и это был куда более точный и богатый язык, чем все иероглифы мира вместе взятые. Иероглифы давались ей тяжелее. Не потому, что она была глупа или неспособна их запомнить, память у неё была отличная, натренированная годами запоминания сложнейших рельефов местности, расположения вражеских отрядов, имён сотен людей и десятков техник. Проблема была в том, что иероглифы в этом мире отличались от тех, что она знала когда-то в прошлой жизни. Совсем чуть-чуть, какой-то штрих, какой-то крючок, но достаточно, чтобы путаться, чтобы спотыкаться на ровном месте. Черта здесь, черта там, изменённый порядок написания, который не совпадал с тем, что её пальцы смутно помнили из далёкой юности. Учителя хвалили. Называли способной. Делали пометки в своих журналах и переглядывались с многозначительными улыбками за её спиной, думая, что она не замечает. «У девочки большой потенциал», — говорили они, не понижая голоса. «Она сможет поступить в хорошую старшую школу для слабовидящих, а может, даже в университет». «Ей невероятно повезло, что у неё такая хорошая координация и пространственное мышление». Координация. Тоф сжимала зубы с такой силой, что начинала болеть челюсть. Никто не понимал. Никто не мог понять. То, что они называли «хорошей координацией», на самом деле было магией. Магией земли — древней, первородной стихией, которую она пронесла сквозь смерть и перерождение. Магией, которую она усилила, пропитала, буквально залила проклятой энергией этого мира, сделав её острее, точнее, смертоноснее. Её личное, тайное оружие, превратившее незрячую девочку в самую опасную боевую единицу в радиусе нескольких кварталов. Она обнаружила эту возможность, этот неожиданный симбиоз двух несовместимых, казалось бы, способностей — случайно, в одну из тех долгих, мучительных бессонных ночей, которые были не редкостью в её новой жизни. Тоф лежала на футоне, уставившись в темноту, и слушала, как Тоджи спит за стеной. В поместье Зенинов, сразу после возрождения, она тренировалась интуитивно, на голых рефлексах и мышечной памяти прошлого тела: чувствовала землю, приказывала ей двигаться, и земля повиновалась. Но там была настояща земля. Здесь, в городе, под толстыми слоями асфальта и бетона, под фундаментами многоэтажек и лабиринтами подземных коммуникаций, земля была другой. Придавленной, задавленной человеческим присутствием, почти мёртвой, немой. Запечатанной, словно в гробнице. Тоф тогда думала, что потеряла связь навсегда. Что в этом мире, где всё питалось проклятой энергией, а духов стихий не существовало в принципе, её магия земли ослабла, исказилась, стала почти бесполезной. Она лежала и впервые за долгое, очень долгое время чувствовала себя по-настоящему слепой. Беспомощной. Уязвимой. И это чувство было настолько отвратительным, что её начинало мутить. А потом она разозлилась. По-настоящему, до дрожи в кончиках пальцев. На клан Зенинов, который хотел её убить. На отца. На Наобито с его змеиной улыбкой. На весь этот новый мир, который решил, что она будет слабой, удобной, покладистой. И в этой злости, в этом глухом, первобытном бешенстве, граничащем с аффектом, что-то щёлкнуло. Она почувствовала землю. По-другому. Она почувствовала её сквозь проклятую энергию, которая текла в её теле. Энергия, та самая, которую шаманы считали своей главной силой и гордостью, вдруг стала усилителем. Она не мешала магии земли. Она питала её, придавала ей новые свойства. Тоф села на футоне, сердце колотилось где-то в горле. Она вытянула руки вперёд, повернув ладони вниз, и сосредоточилась так, как не сосредотачивалась никогда в жизни. Проклятая энергия заструилась по венам, концентрируясь в ладонях, в кончиках пальцев, в подушечках ступней: везде, где её тело соприкасалось с поверхностью, а через неё с землёй. И мир раскрылся. Словно с глаз сорвали тугую повязку. Она чувствовала всё. Каждый камешек под бетонным фундаментом здания. Каждую микроскопическую трещину в асфальте. Вибрации были такими чёткими, такими объёмными, что захватывало дух, будто она смотрела на мир через десятки глаз, расставленных по всему городу, а не через один. Это была магия земли, преломлённая через призму проклятой энергии, и она превратилась во что-то совершенно новое, невиданное ранее. Тоф не знала, как это назвать. В прошлой жизни такого не было и быть не могло, там магия стихий была даром духов, чистым и светлым. А здесь.. чем-то другим. С тех пор она тренировалась каждую ночь. Сидела на полу заброшенного здания (она сбегала, когда убеждалась, что все спят), прижимала ладони к холодному полу, и посылала импульсы проклятой энергии вглубь, прошивая бетон, туда, где начинался настоящий грунт. Она училась управлять не только землёй, но и тем, как она её чувствует. Расширяла радиус. Углубляла проникновение. Фильтровала шумы. Обучала свои пальцы, свои ступни, свои кости, каждую клетку тела, новому. И теперь, в школе, когда она сидела на уроке и скучала, умирая от монотонности, она могла просто опустить ладонь на парту покрытую слоем дешёвого лака, и сквозь неё, сквозь воздух, сквозь бетонный пол, чувствовать, что происходит внизу. Как медленно, год за годом, прогнила несущая балка в подвале. Как упрямо пробивается тонкий, бледный росток сквозь трещину в фундаменте, ища тепло. Как дышит земля. Это было её единственной, неподдельной радостью в этом сером, тоскливом месте, пропитанном запахом хлорки и несбывшихся надежд.

***

Дзако Дзенин, которая Тоф, любила свободную одежду. Топ, брюки карго и высокие открытые сапоги-чулки без носков, оставляющие пятки и пальцы открытыми. Это ее подверженная одежда, которую она надевала сразу, когда приходила домой или в туалете школы после последних уроков. А ещё она любила погуливать уроки. Уходя на бои. Подпольные арены, куда она пробиралась через чёрные ходы, перепрыгивая через заборы с лёгкостью, которой позавидовал бы любой акробат, стали её настоящей школой. Там не было учителей с их фальшивыми улыбками. Не было одноклассников, которые шарахались от неё, как от прокажённой. Там были только честные, грубые, пропитанные кровью и адреналином правила. Там, на арене, она была не слепой. Она была непобедимой. Тоф усмехнулась, вспоминая свой первый бой. Ей тогда было… сколько? Девять? Десять? Она уже не помнила точно. Но помнила, как организатор — толстый, лысеющий мужчина с противным голосом — сомневался, глядя на её хрупкую фигуру в лохмотьях. «Она же ребёнок», — сказал кто-то из его помощников. «И слепая», — добавил другой. Организатор хотел отказать, но Тоджи, который привёл её сюда (не из жадности, а потому что она сама настояла, потому что ей нужны были деньги, потому что ей нужна была практика, потому что ей нужно было что-то, что напоминало бы ей, кто она на самом деле), коротко бросил: «Она справится». И она справилась. Противник, здоровенный мужик с бычьей шеей и руками, похожими на окорока, едва успел моргнуть, как земля под его ногами вздыбилась, сбила с ног, а через секунду впечатал его в стену. Бой закончился, даже не начавшись. В зале повисла тишина. А потом кто-то засвистел, кто-то зааплодировал, а организатор, глядя на Тоф округлившимися глазами, прошептал: «Слепой бандит». С тех пор этот псевдоним прилип к ней намертво. Она дралась много. Часто. С разными противниками. И зарабатывала деньги, которые тратила на вкусности. Все же она любила поесть, хоть еда Миюки была вкусной, но сладости — тоже слабость.

***

Тоф не пошла в школу. Конечно, не пошла. Она вообще не собиралась оставаться в этом здании ни секундой дольше, чем было необходимо. Боковой выход, импровизированная лестница из магии земли и вот она уже стоит босиком за школьным забором. Она знала, что позвонят. Миюки или Тоджи. Или, что ещё хуже, классный руководитель наберёт номер Миюки, и та тихо вздохнёт в трубку своим вежливым, мелодичным голосом: «Да, я понимаю. Да, она часто устаёт. Мы поговорим с ней дома». Миюки не будет переживать. Она привыкла. За последние месяцы Тоф сбегала с уроков столько раз, что школьная администрация перестала удивляться и просто высылала уведомления о пропусках автоматически. «Дзако-чан снова прогуляла», — скажет Миюки Тоджи за ужином, и тот лишь кивнёт, потому что знает: если сестра что-то решила, переубедить её невозможно. Даже Миюки, с её ангельским терпением, давно махнула рукой. Тоф нащупала свои тапочки, сунула их в рюкзак и побрела прочь от школы. Она шла по городу не спеша. В голове было пусто и шумно одновременно. Сегодняшнее утро вымотало её больше обычного. И дело было не только в скуке. Тоф свернула в парк. Она любила это место: старые деревья, раскидистые, с корнями, выступающими из земли, узкие тенистые аллеи, где никогда не бывает слишком людно. Здесь можно было снять обувь и пройтись босиком по траве, чувствуя каждую травинку, каждый камешек, каждую неровность. Солнце припекало, и земля была тёплой, сухой, пахла пыльцой и нагретой листвой. Наоя. Она вдруг подумала о нём, чётко, остро, будто кто-то ткнул её в бок локтём. Мальчишка, которого они вытащили из клана, до сих пор сидел дома целыми днями. Он читал, помогал Миюки по хозяйству, иногда уходил в магазин за продуктами и на одиночные дополнительные занятия, но по-настоящему не выходил в мир. Тенью скользил по квартире, стараясь не шуметь, не занимать лишнего места. Тоф нахмурилась. Нужно начать тренироваться с ним. Она откладывала это уже несколько недель. Всё руки не доходили: то подпольные бои, то просто лень. Но Наоя не мог ждать вечно. Ему нужны были тренировки техники. Но сначала — школа. Тоф скривилась, будто от кислого лимона. Скоро Наою нужно будет куда-то определять. Не в поместье же возвращаться. Значит, либо школа, либо домашнее обучение. Миюки, наверное, будет настаивать на первом: она считала, что детям нужно общаться со сверстниками, социализироваться, учиться дружить. Тоф понимала её. В прошлой жизни она тоже так считала. Пока не увидела, во что превращается «социализация» для таких, как Наоя. Для таких, как она сама. Друзья. Одноклассники. Нормальные дети. Тоф усмехнулась. Нормальные дети в школе, куда пойдёт Наоя, будут шарахаться от него, как от прокажённого. Чужака. Бывшего аристократа из клана, о котором никто ничего не знает. Или, наоборот, будут заискивать, пытаться подлизаться, выведать секреты. И то и другое одинаково мерзко. Может, Миюки даст ему свою фамилию? Фушигуро. Это звучало... неплохо. Нейтрально. Ничего не значило для тех, кто не в курсе. Но документы всё равно придётся менять, наверное? Или домашнее обучение. Тоф снова поморщилась. Миюки не обрадуется. Она будет говорить о том, что «мальчику нужно общаться», что «он вырастет нелюдимым», что «Тоджи тому пример». И будет права. Тоджи нелюдим. Тоджи — ходячая катастрофа в плане социальных навыков. Если Наоя пойдёт по его стопам, из мальчишки вырастет такой же угрюмый, замкнутый, неспособный сказать двух слов без того, чтобы не ввернуть «заткнись» или «отвали». Она отогнала мысли. Надоело. Потом решат. Сейчас — о другом. Маки и Май. Близнецы. Те самые, о которых Наоя рассказывал. Девочки, которых клан считал отбросами. У Маки — такое же Небесное Ограничение, как у Тоджи, а у Маки — совсем немного проклятой энергии. Тоф чувствовала, как внутри закипает пламя. Она помнила это чувство. Чувство, когда тебя считают недостаточно хорошей. Бесполезной. Ошибкой, которую надо исправить или спрятать подальше, чтобы не портила картину. «Я буду их учить» Она решила это давно, ещё когда Наоя впервые упомянул их имена. Две девочки, такие же изгои в этом проклятом клане. Она допустила ошибки, когда растила своих детей в прошлой жизни. Много ошибок. Слишком много. Она была жёсткой, требовательной, иногда жестокой в своей прямоте. Она хотела сделать их сильными, но забыла, что сила — это не только умение расколоть камень с одного удара. Это ещё и умение быть мягким, когда нужно. Умение прощать. Умение любить. «Я не повторю их» «Я сделаю по-другому» Она научит Маки чувствовать землю так, как чувствует она. Проклятая энергия не нужна для этого — достаточно тела, внимания, терпения. А Май... Май придётся подходить иначе. Наверное придется придумывать технику на основе с ее знаниями. «Когда близнецы подрастут, мы их заберём» «Как забрали Наою» Мысли текли медленно, вязко. Тоф почти задремала сидя на траве, такое с ней иногда случалось, когда она была одна и вокруг было тихо. Тело расслаблялось, а сознание проваливалось в полусон, где не было ничего кроме земли и покоя. А потом она услышала шаги. Тихие. Мягкие. Четыре лапы. Маленькое тело. Дыхание — ровное, чуть хрипловатое, как будто у зверя был насморк или он просто недавно проснулся. Кошка. Зверь замер в нескольких шагах от неё, видимо, принюхиваясь. Тоф чувствовала, как движутся ее усы. — Ну, привет, — сказала она негромко. Кошка не ушла. И не зашипела. Просто стояла и смотрела, Тоф знала это по тому, как был направлен её маленький, тёплый взгляд. Смотрела и, кажется, оценивала. — Чего уставилась? — спросила Тоф. Кошка моргнула. — Ладно, — вздохнула Тоф. — Давай знакомиться. Я Дзако. А ты кто? Кошка сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Тоф сидела не двигаясь, чувствуя, как зверь приближается, изучает её. — Ты или глупая, или очень смелая. Кошка села. Прямо перед ней. Тоф слышала, как её хвост мягко ударил по траве. — Так, значит, смелая, — усмехнулась Тоф. — Ну-ну. Протянула руку ладонью вверх. Кошка понюхала пальцы. Тёплое, влажное дыхание коснулось кожи. — Не кусаешься, — констатировала Тоф. — Уже хорошо. Кошка ткнулась носом в её ладонь, потом потёрлась щекой. Тоф почувствовала мягкую, густую шерсть, серую, с тёмными полосками, наверное, или пятнами. Она не видела, но предполагала. А может быть она вообще была рыжей? — Красивая, наверное, — сказала она. — Я бы сказала точно, но я, как видишь — слепая. Кошка мяукнула. Коротко, требовательно. — Что? — переспросила Тоф. — Сидеть со мной хочешь? Кошка снова мяукнула. Тоф вздохнула, скрестив ноги. Кошка тут же запрыгнула ей на колени и устроилась, свернувшись клубочком. — Наглая, — сказала Тоф. — Мне нравится. Она провела рукой по кошачьей спине. Шерсть оказалась мягкой, тёплой, с лёгким подшёрстком, который пружинил под пальцами. Кошка заурчала. Громко, раскатисто, как маленький моторчик. — Ты похожа на одного моего знакомого, — сказала Тоф, продолжая гладить. — Вернее, не на знакомого. На его зверя. Она улыбнулась. — У моего друга был лемур, — сказала она. — Лемур. Маленькая такая обезьянка с большими ушами и полосатым хвостом. И звали его Момо. Кошка навострила уши. . — Он был глупый, — продолжала девочка, не останавливая руку. — Вечно совал нос куда не надо. Воровал еду со стола. Спал на голове у своего хозяина. И урчал, как ты. Тоже громко. Она помолчала. — Его хозяина звали Аанг. Он был... он был хорошим другом. Лучшим. Я знала его почти всю свою жизнь. Ну, первую жизнь. Кошка повернула голову и посмотрела на Тоф. — А потом Аанг умер, — сказала Тоф. — И Момо тоже. Я даже не знаю, кто раньше. Мы уже не виделись к тому времени. У всех были свои дела. Свои семьи. Она замолчала. Ветер шевелил листву. Где-то вдалеке лаяла собака. — Я скучаю по ним, — сказала Тоф тихо. — По Аангу. По Катаре. По Сокке, хоть он и был занудой. По Зуко. И по Момо. По этому глупому лемуру, который воровал мои фрукты. Кошка лизнула её руку. Шершавым, тёплым языком. — Ты не Момо, — сказала Тоф. — Ты кошка. И вообще не похожа на лемура. Кошка мяукнула. — Знаешь что, — сказала Тоф. — Я буду звать тебя Момо. В память о нём. О лемуре. О друзьях. О той жизни. Кошка, теперь Момо, приоткрыла пасть и зевнула. — Согласна? — спросила Тоф. Момо заурчала громче. — Вот и договорились. Тоф сидела в парке, гладила кошку и слушала, как ветер играет с листвой. Сегодня она нашла себе друга. Наглую кошку, которая отзывалась на имя Момо. Или просто не возражала. — Пойдём домой, — сказала Тоф, поднимаясь. Момо спрыгнула с колен, но не убежала. Пошла следом, ступая мягко, почти невесомо. — Миюки будет ворчать, — сказала она кошке. — Тоджи скажет, что мы не можем держать животных. Но мы всё равно тебя оставим. Потому что ты — моя. Потому что ты — Момо. Кошка мяукнула.