Часть 4

Всё началось с мелочей, с трудноуловимых трещин в фундаменте реальности, которые Сэмюэл поначалу списывал на усталость. Утренний кофе вдруг приобрёл странный запах — не горький и не кислый, а сладковато-приторный, словно в чашку добавили какой-то лекарственный сироп. Сэмюэл вылил кофе, заварил новый — запах остался. Он переключился на чай — тот же приторный аромат. Он попробовал воду из-под крана — и то же самое. Сэмюэл решил, что на фоне недавней простуды обоняние просто вышло из строя. Это было разумным объяснением, которое ненадолго его успокоило. А потом начались звуки. Когда ночью дом затихал, а Рэйчел и Клэр засыпали, он слышал шёпот. Неразборчивый, множественный, похожий на шум прибоя, если прислушиваться к нему слишком долго. Шёпот доносился отовсюду — из стен, из пола, из вентиляции. Сэмюэл вставал, обходил комнаты, проверял окна и двери — никого. Шёпот стихал, но не исчезал полностью. Он превращался в фон, в постоянное гудение, которое ночью становилось невыносимым. Он перестал высыпаться. Затем он начал видеть лица. Это случилось впервые в метро, когда он ехал на важную встречу с инвесторами. Сэмюэл поднял глаза от телефона и заметил, что все пассажиры в вагоне — все до единого — повернули головы в его сторону. Их взгляды были направлены прямо на него. Он моргнул, и всё прошло: пассажиры смотрели в телефоны, в окна — куда угодно, только не на него. Он вытер выступивший на лбу пот и заставил себя думать о предстоящем контракте. С того дня лица стали появляться всё чаще и чаще. Сначала — в толпе. Сэмюэл шёл по улице и вдруг замечал, что прохожие поворачивают головы синхронно, как подсолнухи к солнцу, провожая его взглядами. Потом — в зеркалах. Однажды утром, чистя зубы в ванной, он на секунду увидел в отражении не своё лицо, а лицо матери. Элеонора смотрела на него из зеркала с выражением безграничной печали, и губы её шептали: «Океан... просто вода...». Он пытался держаться. Он повторял мантру, которой научила его мать: «Океан — просто вода. Лица — просто лица». Но океан не желал быть просто водой. Он наступал снова и снова, смыкая чёрные волны над головой. Рушилась реальность постепенно, словно кто-то выдёргивал по одной опоре, на которых держался весь его мир. Сначала — невинные трещины в привычном ходе вещей. Он стал часто забывать дорогу домой — просто на минуту не мог узнать улицу, на которой прожил десять лет. Затем реальность начала расползаться по швам более грубо. Он приходил на работу в свой кабинет, но обнаруживал там пустую комнату с голыми стенами и решетчатыми окнами. Он моргал — и кабинет возвращался: стол, чертежи, фотография Клэр. Однажды он взял на руки дочь и вдруг почувствовал, что она невесомая, словно пустая внутри, как кукла из папье-маше. Он в ужасе отстранил её от себя, увидев на миг вместо лица Клэр одно из тех лиц из океана — распухшее, бледное, с глазами, затянутыми бельмами. «Папочка, что случилось?» — спросила Клэр своим обычным голосом, и видение исчезло. Сэмюэл обнял её, прошептал, что всё хорошо, но сердце бешено колотилось. Кульминацией стал четверг. Он сидел в своём кабинете, пытаясь сосредоточиться на чертежах нового торгового центра. Внезапно свет лампы стал тускнеть, а воздух наполнился влажным, солёным морским запахом. Линии на чертеже поплыли, изменили форму и превратились в грубые, кривые каракули, которые он не мог прочитать. Бумага на глазах намокла, стала мягкой, начала расползаться под пальцами, источая запах гниющих водорослей. Сэмюэл вскочил, опрокинув стул. Пол под ногами качнулся, и на мгновение ему показалось, что он стоит не на ковролине, а на мокрых брёвнах того самого плота. Он выбежал из кабинета. Коридор тоже изменился — стены стали обшарпанными, выкрашенными в тошнотворно-зелёный цвет, а вместо дверей офисов тянулись ряды железных коек. Его коллеги и друзья, проходившие мимо, на секунду предстали перед ним в больничных халатах, с бритыми головами и пустыми, бессмысленными улыбками. Сэмюэл зажмурился так сильно, что перед глазами заплясали огненные круги, а когда открыл глаза — снова был в офисе. Он потерял покой. Дни превратились в пытку ожидания следующего провала. Он больше не мог отличить реальность от иллюзии. Он помнил слова матери, но теперь они казались насмешкой. Её голос, когда-то успокаивающий, теперь звучал в его голове искажённо и издевательски. Мир не стал просто водой. Мир стал бесконечным, чёрным, безжалостным океаном.