Глава 1.

Брук обожала дни рождения. Возможность устроить маленький, но настоящий праздник в их вечном доме-крепости была для неё глотком свежего воздуха. Особенно сегодня. Элис порхала по гостиной, словно радостная птичка, украшая всё гирляндами, и её заразительный энтузиазм заставлял даже самые настороженные сердца биться чаще в такт предвкушению. Воздух был наполнен лёгкими, праздничными ароматами — свежесрезанных полевых цветов в хрустальных вазах, тонкого воска от только что зажжённых свечей и едва уловимого, но такого волнующего запаха новой упаковочной бумаги. Солнечные лучи, игравшие в танцующих пылинках, заливали комнату тёплым медовым светом, ложась на гирлянды из серебряного дождика, что изящными водопадами ниспадали с потолка. Казалось, сама атмосфера была пропитана тихим волнением. Это был их хрупкий, выстраданный идеальный мирок, и Брук инстинктивно молилась, чтобы ничто не могло его разрушить. — Мама, бабушка Эсми сказала, что избыток сахара вреден, — с комично-серьёзным видом заявила Нелли, разглядывая многоярусный торт. — Бабушка права, солнышко. Но день рождения — единственное в году законное оправдание для избытка всего, — прошептала Брук ей на ушко, чувствуя, как по лицу расплывается улыбка. Эсми. Её мама. Тот самый якорь, что незримо держал на плаву их странный, но такой родной дом. Для Нелли она была просто бабушкой — источником безусловной любви, тёплых пледиков и мудрых советов, которые всегда можно было трактовать в свою пользу. Лёгкое раздражение, острое и колкое, кольнуло Брук, когда её взгляд упал на Беллу. Та стояла с таким видом, будто её привели на казнь, а не на праздник. Эта вечная жертвенность, это упрямое нежелание поддаваться радости... Взгляд Брук инстинктивно скользнул к Джасперу. Её Джас. Он застыл в тени, словно изваяние из бледного мрамора, и в его золотых глазах читалось до боли знакомое напряжение — титаническая борьба с демоном, сидевшим внутри. Он поймал её взгляд и послал ей почти незаметный кивок: «Я держусь». Брук ответила ему лёгкой, едва заметной улыбкой. Он всегда держался — ради неё, ради Нелли, ради этого хрупкого мира. — Подарок от Карлайла и Эсми, — мелодично объявила Элис, протягивая Белле изящный кремовый конверт. — Пусть эта мелочь хоть немного порадует тебя, — произнёс Карлайл, и его голос, как всегда, звучал спокойно и отечески. — А то в последнее время ты выглядишь такой бледной, — мягко дополнила Эсми, и её улыбка могла растопить лёд. Белла взяла конверт с такой неловкостью, что у Брук внутри всё сжалось в ледяной комок дурного предчувствия. Казалось, время замедлилось, когда палец Беллы потянул за край плотной бумаги... И мир остановился. Острый, как бритва, край конверта со свистом рассек нежную кожу на её пальце. Алая, почти рубиновая капля выступила и повисла в воздухе, дразнящая, манящая и смертельно опасная. Первый рык вырвался из груди Джаспера. Это был нечеловеческий, первобытный звук, от которого кровь стыла в жилах, а по коже бежали мурашки. Брук вздрогнула, сердце её упало. Он уже не был её братом — лишь тенью, размытым вихрем чистейшего инстинкта. Его тело, секунду назад бывшее статуей, напряглось, как перед прыжком. Но самое страшное было впереди. Нелли, её умная, всё понимающая не по годам дочь, сделала шаг вперёд. Не от страха — с выражением чистой, детской, неподдельной тревоги. — Дядя Джас! — крикнула она, и её звонкий голосок прозвучал как хлопок в гробовой тишине. И она рванулась к нему. К нему, чьё существо в этот миг свелось к одному лишь зову крови. У Брук перехватило дыхание. Она метнулась вперёд, подчиняясь единственному материнскому порыву — защитить, но Эдвард был быстрее. Мгновенная тень, и он отшвырнул Джаспера с такой нечеловеческой силой, что тот врезался в рояль. Оглушительный грохот, похожий на удар грома, оглушил всех. Брук схватила Нелли, прижала к себе так сильно, что, казалось, чувствовала каждое биение её маленького, бешено колотившегося сердца. Но девочка не плакала. Она смотрела на Джаспера поверх плеча матери, и в её широко раскрытых глазах были лишь растерянность и глубокая, недетская боль. — Он... он рычал, — прошептала она, и в этом шёпоте было больше ужаса, чем в любом крике. Джаспер замер. Его безумный, затуманенный охотой взгляд упал на Нелли в объятиях Брук. И в его глазах погасла всякая борьба, не осталось ничего, кроме бездонной пустоты и всепоглощающего, едкого стыда. Стыда перед этим ребёнком, которого он учил не бояться ночи и грома. Он отшатнулся, словно его ошпарили кипятком, и в его позе читалась такая мука, что Брук почувствовала ответную боль в собственной груди. Она медленно, почти механически отпустила Нелли. Та даже не взглянула на Беллу. Её взгляд был прикован к Джасперу, и её пухлые губки предательски дрожали. — Ему сейчас очень-очень грустно, — тихо, но отчётливо констатировала она. И в этот момент раздражение Брук на Беллу, копившееся все эти недели, достигло своей острой, ядовитой вершины. Из-за её неловкости, её вечной «неуместности», пострадал не она. Пострадал её брат. И была огорчена, была ранена в самое сердце её дочь, которая только что узнала, что настоящий монстр — это не абстракция из сказки, а искажённое болью лицо того, кого ты любишь всем сердцем. Твёрдо взяв Нелли за руку, Брук выпрямилась. — Пойдём, букашка, — мягко, но не допуская возражений, сказала она. — Поможешь бабушке Эсми на кухне. Кажется, там как раз подходит пирог с яблочками. Ей нужно было увести её отсюда. Срочно. Увести от этого невыносимого зрелища — немой агонии на лице Джаспера и виноватой растерянности на лице Беллы. Увести в ту единственную часть дома, где всё ещё пахло счастьем, тестом и печёными яблоками, где уже была мама, которая одним лишь прикосновением умела лечить раны, которые не видны глазу. На кухне пахло уютом и ванилью, но тишина здесь была гулкой, натянутой, как струна. Брук прижала ладони к прохладной столешнице, пытаясь унять дрожь. — Дядя Джаспер будет в порядке? — Брук обернулась и увидела, что дочь вот-вот расплачется. Её маленький эмпат, конечно же, чувствовала волны опустошения, исходящие от Джаспера. От Джаспера, который наверняка уже заперся в своей комнате и изводил себя за ту долю секунды, когда его воля дрогнула. — Конечно будет, букашка, не переживай, — Брук присела перед дочерью, чтобы быть с ней на одном уровне, и обняла её за хрупкие плечи. Вдохнула родной запах детских волос — шампунь с ягодами и беззащитность. — Сильно испугалась? — Нет, — она покачала головой, и в её глазах, чистых и глубоких, стояла неподдельная, щемящая грусть. — Дядя не страшный. Он грустный, и мне его жалко. Эсми смотрела на них с бездной боли во взгляде — этот вечный, виноватый взгляд, словно она лично ответственна за все грехи мира. Брук подумала, ещё немного, и мама «заплачет». Однако на лице Эсми появилась натянутая, но тёплая улыбка, и она обратилась к Нелли, ловко меняя тему: — Итак, мышка, что ты больше хочешь: тортик или пирог с яблочками? — Тортик! — воскликнула Нелли, и тень тревоги на её лице тут же сменилась детским оживлением. Она начала карабкаться на стул. Брук помогла ей усесться и встала рядом с мамой, которая принесла торт из соседней комнаты. А внутри Брук кипела ярость. Гнев был густым и едким, как дым, поднимающийся от горящей плоти. И в этот момент она почти ненавидела Беллу. Она знала, что отношения Беллы с Эдвардом — пороховая бочка, но до последнего молилась, чтобы её самые чёрные опасения оказались напрасны. Увы, они не были. Во взгляде Эсми, брошенном украдкой, уже читалось мягкое, но недвусмысленное предостережение, хотя Брук не произнесла ни слова. Казалось, мать пыталась остановить её ещё до того, как лавина гнева дочери накроет их обеих с головой. Но молчать Брук не собиралась. Белла была чёрным пятном на идеально белом, выстраданном полотне её семьи. — Мам, я против Беллы, — Брук выдохнула шёпотом, в котором шипели осколки стекла. Она следила, чтобы Нелли не услышала, но знала, что мать различает каждый звук с пугающей отчётливостью. — Она — не часть нашей семьи. Почему мы должны терпеть это... недоразумение? — Брук, я не стану поддерживать этот разговор, — так же тихо, но с каменной твёрдостью ответила Эсми, отдавая внучке тарелку с тортом. Она встала рядом с Брук и продолжила. — Белла — часть нашей семьи. Она с Эдвардом, и объяснять тебе это я уже устала. Брук закусила губу до боли, чувствуя, как гнев пульсирует в её висках тяжёыми, ритмичными ударами. Спокойствие матери было невыносимым, почти оскорбительным. — А я не устану, — прошипела Брук, следя, как Нелли аккуратно отделяет вишенку от торта, словно совершая важный ритуал. — Ты действительно не понимаешь? Она как мина замедленного действия. Сегодня — бумажный порез. Завтра... Что, если в следующий раз Джаспер не справится? Или Эмметт? И это будет на нашей совести! Эсми медленно повернулась к ней. В её янтарных, вечно печальных глазах читалась не злость, а глубокая, всепонимающая скорбь. — На нашей, Брук. Не на её. Мы выбрали этот путь, приняли её в наш дом. А страх — плохой советчик. Особенно когда он заставляет тебя искать козла отпущения. Её слова обожгли Брук точнее любого упрёка. Потому что это была правда. Под раскалённым гневом скрывался животный, первобытный ужас — страх, что хрупкий мир, построенный для неё и её дочери, рассыплется в одно мгновение, обратившись пылью и кровью. — Я не хочу, чтобы Нелли снова это видела, — голос Брук дрогнул, выдав её уязвимость. — Она не должна бояться, что те, кого она любит, однажды посмотрят на неё как на... обед. Эсми положила свою идеально прохладную, гладкую ладонь на руку дочери. Её прикосновение, как всегда, было якорем — твёрдым и надёжным. — Она учится не бояться, а понимать. Как и мы все. Джаспер сейчас страдает больше, чем ты можешь представить. Не усугубляй его боль своим гневом. В этот момент Нелли подошла к ним, торжественно неся тарелку, на которой лежал внушительный, щедро украшенный кремом кусок торта. — Мама, бабушка, —сказала она с непоколебимой серьёзностью маленького философа, — я отнесу дяде Джасу сладкого. От сладкого всегда легче грустить. Нелли направилась к его комнате, неся свой детский приговор — простой, безоговорочный и полный бесхитростной любви. Эсми смотрела ей вслед с безграничной нежностью и лёгкой грустью. — Хорошо, — выдохнула Брук, сдаваясь. — Я не буду говорить о Белле. Но моё мнение не изменилось. Мать мягко улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. — Я и не жду, что оно изменится. Я просто прошу дать шанс — не ей, а нам. Всей нашей семье. И глядя, как Нелли бесстрашно, вразвалку идёт к Джасперу, Брук с болезненной ясностью осознала — её ребёнок уже всё решил за неё. Она выбрала прощение, а Брук оставалось лишь последовать за ней, как она следовала за этим маленьким светом все эти годы. — Хей, ты как? — Брук вошла в комнату следом за дочерью, наблюдая, как та старательно зачерпывает ложкой самый кремовый кусочек торта. — Неплохо, — хмыкнул Джаспер, покорно открывая рот, когда Нелли деловито поднесла ему ложку. — Но могло быть и лучше, конечно. Брук присела рядом и обняла его за плечи. Он тут же тяжело прислонился к ней, уткнувшись лбом в её плечо, будто искал спасения. Его тело, до этого напряженное как струна, наконец дрогнуло и обмякло, плечи бессильно опустились. Брук молча гладила его по волосам, пока Нелли, довольно похлопывая ножкой по полу, продолжала своё важное дело — кормить дядю, который вдруг стал таким тихим и послушным. — Ещё? — деловито спросила она, уже зачерпывая новую порцию. — Ещё, — кивнул Джаспер, и в его надтреснутом голосе впервые за этот вечер прозвучала тёплая, живая нота. Вот так они и сидели — Брук, обнявшая своего вечного защитника, и её дочь, лечившая его детской непосредственностью. И в этот момент все её гневные слова, все страхи и предубеждения казались такими далёкими и ненужными. Здесь, в этой комнате, не было вампиров и людей — была просто семья, сплетённая из боли и прощения. Брук чувствовала, как дрожь постепенно покидает тело Джаспера, сменяясь тяжёлым, почти человеческим умиротворением. Нелли, довольная своей миссией, устроилась у него на коленях, не выпуская победоносную ложку из руки. — Она совсем не боится, — тихо, с изумлением произнес Джаспер, глядя на племянницу с обожанием и щемящей болью. — Ей нечего бояться, — так же тихо, но твёрдо ответила Брук. — Она знает, что её дядя — самый сильный человек в мире. Он горько усмехнулся, и в звуке был хруст разбитого стекла: — Сильный? Сегодня я чуть не... — Но не стал, — резко, почти грубо перебила его Брук. — Потому что ты сильнее своего инстинкта. Всегда был. Всегда будешь. Нелли, уловив серьёзность тона, погладила Джаспера по щеке ладошкой. — Не грусти, дядя Джас. Мы тебя любим. Он закрыл глаза, и по его идеальному, холодному лицу пробежала тень. Когда он снова посмотрел на Брук, в его глазах стояла вся та боль, которую он носил в себе десятилетиями, — боль солдата, вечно сражающегося с демонами в собственной душе. — Прости, Брук. Прости, что пришлось это видеть. И тебе, букашка, — он прижал Нелли к себе так осторожно, будто она была пушинкой, способной рассыпаться от одного неверного движения. В дверях, словно тень, возникла Эсми. Она постояла мгновение, глядя на их маленькую спасательную операцию, и тихо улыбнулась. В её взгляде не было осуждения — только тихая, всеобъемлющая благодарность. — Знаешь, — прошептал Джаспер, уже почти успокоившись, — иногда мне кажется, что это не мы защищаем вас с Нелли. Это вы защищаете нас. От нас самих. Брук обняла его крепче, чувствуя под ладонью твёрдый, холодный мрамор его плеча. Больше не нужно было слов. В этой комнате, пропахшей шоколадом и детской нежностью, не осталось места для страха. Только для любви — упрямой, безрассудной и безусловной. Именно той, что делает их семьёй, несмотря ни на что. — Пора укладываться, букашка, — Брук нежно коснулась волос дочери. Та уже начинала тереть глазки, но тут же обхватила ручонками шею Джаспера, вцепившись пальцами. — Спокойной ночи, дядя Джас, — прошептала она, оставляя на его щеке поцелуй. Он замер на мгновение, а потом крепко, но с бесконечной осторожностью обнял её, вдыхая запах детства и невинности. — Спокойной ночи, солнышко. Спасибо за торт... и за всё. Брук взяла сонную Нелли на руки, и они вышли в коридор, оставив Джаспера на попечение Эсми. Он выглядел уже не так разбито — просто очень, очень усталым. В детской пахло ванилью, детским кремом и покоем. Брук переодела и уложила Нелли в кровать и укутала одеялом с единорогами. — Какую сказку сегодня, мышка? — Про храброго рыцаря, — прошептала она, уже почти уплывая в сон. Брук села на край кровати и начала рассказывать свою собственную сказку — о рыцаре, который сражался с драконом внутри себя. О том, как иногда даже самым сильным рыцарям бывает грустно и страшно. И о том, как важна семья, которая всегда поможет, поддержит и принесёт кусок торта, даже когда кажется, что ты этого не заслуживаешь. Когда она закончила, дыхание девочки стало ровным и глубоким. Брук хотела уйти, но маленькая рука снова нашла её в темноте. — Останься, мама... Брук сняла туфли и прилегла рядом, обняв её тёплое, беззащитное тельце. За окном шумел дождь, а в комнате было тихо и безопасно. Она слушала её дыхание, чувствовала, как бьётся её хрупкое сердце — самый драгоценный, самый хрупкий звук в её жизни. Сегодняшний вечер принёс столько боли, страха и гнева. Но сейчас, в тишине детской, залитой мягким светом ночника, всё вставало на свои места. Брук закрыла глаза, прижимаясь щекой к шелковистым волосам дочери. Завтра будут новые тревоги, новые споры о Белле, новые битвы. Но сейчас, в этой тишине, под мерный шум дождя и ровное дыхание дочери, можно было просто быть мамой. И этого было достаточно. Пока что достаточно. И там, внизу, за стенами этой тёплой, убаюкивающей комнаты, уже зрел новый конфликт. Его отголоски доносились приглушёнными, но торопливыми шагами по коридору, обрывками напряжённого шёпота из гостиной. Что-то назревало — что-то тёмное и неотвратимое, способное в одно мгновение перевернуть жизнь Брук с ног на голову. Но сегодня это не имело значения. Сегодня она чувствовала лишь тёплое дыхание дочери у себя на груди и мягкость её волос под щекой. Сегодня мир сузился до размеров этой кровати, до ритма двух сердец. Пусть шторм бушует за окном и сгущается в стенах дома. Все битвы — и прошлые, и грядущие — могут подождать до утра. А сейчас — только тишина, только этот миг хрупкого, выстраданного покоя перед неизбежной бурей.