Глава 11.

Первые лучи утра, бледные и безжизненные, пробивались сквозь упрямую завесу дождя над Форксом. Они не несли с собой утешения, лишь подсвечивали пылинки, кружащие в тяжёлом, неподвижном воздухе гостиной, словно пепел от сгоревшей ночи. Свет скользил по потёртой обивке дивана, выхватывал из полумрака остывшую чашку на столике, в которой плавало несколько чайных листочков — немые свидетели бессонной ночи. Он ложился на пол призрачным налётом, не в силах прогнать сырой холод, въевшийся в стены, и густой запах старого воска от вчерашней свечи, смешанный с терпким ароматом невыпитого чая. Этот тусклый рассвет не сулил нового начала — он был лишь продолжением бесконечных сумерек, в которых застряла её жизнь. Брук стояла посреди комнаты, словно корабль, потерявший паруса в штиль. Она не спала всю ночь; веки налились свинцом, а в висках отдавался ровный, навязчивый стук — отголосок собственного сердца или тот леденящий шёпот, что всё ещё висел в тишине, цепляясь за углы мебели, за занавески, за её измученное сознание. «Эдвард... Скоро... Скоро умрёт Эдвард...» Слова впились в сознание мёртвой хваткой. Она металась между диваном и окном, её пальцы бесцельно теребили складки халата — мягкого, но неспособного согреть ледяной холод внутри. Всю ночь её телефон был раскалённым камнем в руке, единственной нитью, связывающей с миром, который рушился где-то далеко. Сначала пришло сообщение от Элис, короткое и пугающее своей лаконичностью: «Летим в Италию. Он отправился к Вольтури. Остановим его». Брук представила их — хрупкую Элис и изломанную Беллу, несущиеся навстречу гибели в тщетной попытке отвратить другую гибель. Её собственное бессилие душило, острее любого страха. А под утро, когда небо начало светлеть до оттенка мокрого асфальта, пришло второе сообщение. От Джаспера. «Буду у вас через несколько часов. Держись, кенгуру». Эти слова стали единственной соломинкой в бушующем море её тревоги. Джаспер ехал. Самый чуткий, самый понимающий из её братьев. Тот, кто всегда чувствовал её боль острее других. Внезапно в доме, погружённом в гнетущую тишину, раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Брук вздрогнула, сердце ёкнуло, на мгновение застыв в груди. Элис? Джаспер? Нет, слишком рано. Словно ведомая призрачной надеждой, она подошла к двери и выглянула в глазок. За дверью стоял Пол. Он был мокрым с ног до головы, его куртка темнела от дождя, а непокорные пряди волн прилипли ко лбу. В его глазах, обычно таких дерзких, читалась неуверенность и какая-то собачья преданность, от которой у Брук свело желудок. Она обречённо выдохнула, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы их взгляды встретились. Воздух с улицы пах холодом и сырой землёй. — Пол, сейчас не время, — её голос прозвучал хрипло от бессонницы и сдерживаемых эмоций. — Пожалуйста, уходи. — Нет, — он упёрся плечом в косяк, его тело напряглось. — Нам нужно поговорить. Хотя бы пять минут. — Ты не понимаешь... — начала она, но её прервал отдаленный, но нарастающий звук мотора, слишком низкий и ровный для обычного автомобиля Форкса. Затем на подъездной дорожке, разбрызгивая лужи, плавно остановился тёмно-серый «Астон-Мартин». Дверь открылась, и из машины, двигаясь с той сверхъестественной, отточенной грацией, что всегда завораживала, вышел Джаспер. Его светлые волосы были идеально уложены, а на бледном лице застыла маска спокойствия, сквозь которую проглядывала стальная решимость. Всё внутри Брук оборвалось и тут же сжалось в комок облегчения. Она не помнила, как оказалась на крыльце, промокшие тапки вмиг пропитались ледяной влагой, но ей было всё равно. Она буквально влетела в его объятия, вжавшись лицом в прохладную кожаную куртку. — Джас, — выдохнула она, и её голос наконец сорвался в предательской дрожи. Всё — страх за Эдварда, усталость, обида на Пола — вырвалось наружу в этом одном слове. Его руки крепко сомкнулись на её спине, сильные и незыблемые, как скала. — Всё хорошо, сестрёнка, — он прошептал ей в волосы, и его голос был тихим, убаюкивающим потоком спокойствия, который он умел излучать. — Я здесь. Всё будет хорошо. Брук лишь сильнее вжалась в него, закрыв глаза. Она чувствовала, как дрожь понемногу отступает, сменяясь долгожданным, хрупким ощущением безопасности. Когда она наконец пришла в себя и отстранилась, её взгляд случайно скользнул к двери. Пол стоял на том же месте, но теперь его поза была иной — сломленной. Он смотрел на роскошную машину, на безупречный вид Джаспера, на то, как Брук ищет защиты в его объятиях. В его глазах что-то погасло, уступив место горькому осознанию непреодолимой пропасти. Он молча сел на мотоцикл и уехал прочь, его широкая спина быстро растворилась в серой пелене дождя, будто его и не было. Брук не стала его звать. Она позволила Джасперу проводить себя в гостиную. Он усадил её на диван, снял со спинки кресла плед и укутал её, словно она была маленькой девочкой. — Так это тот самый Пол? — мягко спросил Джаспер, устраиваясь рядом. Его пронзительные глаза изучали её лицо. — Вы помирились? Брук горько усмехнулась, глядя на свои бледные пальцы, вцепившиеся в край пледа. — Нет. Мы так и не поговорили. — Она покачала головой, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — И я не хочу. Не сейчас... не сейчас, когда Эдвард может умереть. Она подняла на него взгляд, и в нём читалась вся её измотанность, вся та боль, что копилась неделями. — Всё остальное вдруг кажется таким... неважным. Таким мелким. Джаспер молча кивнул, его рука легла на её плечо, и он притянул её к себе. И они сидели так в тишине утра — вампир и его сестра-банши, — двое существ, связанных вечностью и одной общей, гнетущей тревогой, пока за окном безостановочно плакало небо Форкса. Джаспер не спеша провёл рукой по её волосам, его прикосновение было прохладным и бесконечно успокаивающим. — Эдвард сильнее, чем ты думаешь, — произнёс он тихо, глядя в стену, словно видел сквозь неё своего брата. — Его отчаяние — это не слабость. Это та же сила, просто направленная в саморазрушение. Но он не сдастся без боя. Особенно теперь, когда за ним выехала кавалерия. — А если Вольтури... — голос Брук сорвался. Она не могла даже выговорить эту мысль вслух. — Если Вольтури, — Джаспер закончил за неё, и в его глазах мелькнула та самая тень, что всегда появлялась при воспоминаниях о его прошлой жизни, — то у Элис будет план. А у Эдварда появится причина бороться. Белла — его якорь. Даже в шторм. Брук бессильно опустила голову ему на плечо. Пахло дорогой кожей, холодным ветром и чем-то неуловимо знакомым, вечным — запахом дома. — А что, если мой дар... — она замолчала, сжимая пальцы. — Что, если это не предупреждение, а приговор? Что, если я не могу это изменить? Джаспер мягко высвободил её руку из-под пледа и взял в свои. Его ладони были идеально гладкими и прохладными. — Твой дар — это часть тебя, Брук. Не проклятие, — он говорил с такой непоколебимой уверенностью, что ей на мгновение захотелось в это поверить. — Ты почувствовала это не для того, чтобы испугаться. А для того, чтобы мы успели его спасти. Ты уже всё изменила. Ты предупредила нас. Он был прав. Если бы не её крик, разбивший зеркало, если бы не этот леденящий шёпот в голове, Элис не полетела бы в Италию. Эдвард был бы обречён. Из глубины дома донёсся лёгкий шорох, а затем топот босых ног, быстрый и радостный. На пороге гостиной замерла Нелли, её большие глаза сияли, а всё сонное лицо расплылось в широкой улыбке. — Дядя Джас! — воскликнула она и, не раздумывая, бросилась к нему через всю комнату, забыв и про осторожность, и про утреннюю сонливость. Джаспер легко поймал её на лету, подхватил и посадил на колени. Его обычно сдержанное лицо озарила тёплая, почти человеческая улыбка. — Привет, букашка. Ты так сильно выросла, пока меня не было. — Я тебя ждала! — объявила Нелли, обвивая его шею руками и доверчиво прижимаясь к прохладной рубашке. — А ты надолго? Брук смотрела на них, и на мгновение тяжёлый камень на сердце сдвинулся, давая глотнуть воздуха. Видеть, как её дочь, это самое светлое и беззащитное, что у неё было, так безоговорочно доверяет Джасперу, было исцеляющим бальзамом для её израненной души. — Настолько, насколько понадобится, — мягко ответил Джаспер, поправляя спутавшиеся волосы девочки. Нелли что-то радостно защебетала ему на ухо, и он кивнул с полной серьёзностью, как будто она сообщала ему важнейшую государственную тайну. В этом простом, бытовом моменте — в доверчивых объятиях ребёнка, в спокойной улыбке брата — был такой целительный покой, что Брук почувствовала, как ледяная хватка страха понемногу ослабевает. За окном дождь наконец начал стихать, превращаясь из бесконечного потока в редкие, усталые капли, стекающие по стеклу. Буря ещё не закончилась, но в доме, среди запаха старого воска, невыпитого чая и детских волос, появился островок хрупкого, но настоящего затишья.

***

Мягкие лучи заката, тёплые и прощальные, заливали комнату медовым светом. Они ласково касались лица Брук, разгоняя остатки тяжёлого, беспокойного сна. Джасперу всё-таки удалось уговорить её прилечь, пока он сам возился с Нелли, и этот короткий, глубокий сон пошёл ей на пользу. Свинцовая тяжесть в висках отступила, уступив место лёгкой, пустой усталости. Она медленно поднялась с кровати и потянулась, чувствуя, как сонные, затёкшие мышцы наконец-то оживают, наполняясь долгожданной жизнью. После умывания, когда прохладная вода смыла последние следы кошмара с её кожи, Брук вышла из комнаты, ведомая доносящимся из гостиной смехом. Звонкий, беззаботный смех Нелли, в котором тонул низкий, смягчённый улыбкой голос Джаспера. Она застыла на пороге, застигнутая этой картиной. В уютном полумраке комнаты, освещённой лишь мерцающим экраном телевизора, на диване сидели они двое. Нелли, укутанная в плед, с поджатыми под себя ногами, и Джаспер, откинувшийся на спинку дивана с той небрежной грацией, что была ему свойственна. На экране неслись навстречу своим приключениям анимированные тачки, и свет от него отбрасывал на их лица подвижные тени. — Смотри, дядя Джас, — тыкала пальчиком в экран Нелли, — а у Молнии Маккуина тоже есть семья? — У каждого есть своя семья, букашка, — тихо ответил Джаспер, и в его голосе не было ни капли привычной иронии, лишь тёплая нежность. — Иногда она состоит не из тех, кто похож на тебя, а из тех, кто готов быть с тобой в гонке. Брук прислонилась к косяку двери, наблюдая за ними, и в её груди что-то сжалось — не от боли, а от щемящего чувства благодарности и какой-то хрупкой, почти несбыточной надежды. В этом простом вечере, в смехе её дочери и спокойной позе брата, был тот самый мир, за который она так отчаянно цеплялась. И глядя на них, она впервые за долгие дни почувствовала, что этот мир, возможно, удастся отстоять. — Элис звонила, — спокойно начал Джаспер, обращаясь к Брук, не отрывая взгляда от телевизора, где анимированные тачки продолжали свое движение. — Они втроём возвращаются в Форкс. Остальная наша семья уже приехала и с нетерпением ждёт встречи с вами. Сердце в груди сжалось до невероятных размеров, и на мгновение Брук почувствовала, как земля уходит из-под ног. Но слова брата, произнесённые с такой обыденной уверенностью, постепенно просочились в её только проснувшееся сознание, неся с собой долгожданное облегчение. Она выдохнула весь воздух из груди, будто сбрасывая с себя многодневную тяжесть, и устало опустилась на диван рядом с ним. — Тогда самое время собраться и ехать, — её губы тронула слабая, но искренняя улыбка. Она повернулась к Нелли и заговорщицки произнесла: — Солнышко, а к бабушке и дедушке поедем на ночь? — Да! Давай скорее собираться! — Нелли восторженно подпрыгнула на диване и резко спрыгнула с него, словно маленький вихрь, умчавшийся в сторону своей комнаты. — Поищи самое красивое платье, малыш! — крикнула ей в догонку Брук, с нежностью качая головой. Как только дочь исчезла из поля зрения, улыбка на её лице сменилась более серьёзным выражением. Она повернулась к брату, присаживаясь на диван. — Но это явно не все новости, верно? Джаспер глубоко и устало вздохнул, наклонив голову и положив её на плечо сестры. Его светлые волосы мягко касались её щеки. — Вольтури согласились оставить в живых Беллу только в том случае, если Элис обратит её в ближайшее время. Брук задумалась над словами брата, её пальцы бессознательно теребили край подушки. Была ли она удивлена такому повороту? Нет, ни капли. Вариант того, чтобы Белла стала вампиром, кажется наиболее правильным. Отношения Эдварда и Беллы не могут продолжаться, пока она остаётся человеком. Это как пытаться склеить хрусталь и гранит — красиво, но обречено на разрушение. Они уже обсуждали эту тему с Беллой. Та отчаянно хотела стать частью их семьи, разделить с ними долгую, вечную жизнь. И Брук была согласна с тем, чтобы наконец породниться с Беллой по-настоящему. Оставался только драматичный старший брат, с которым они ничего не могли поделать. Который самолично покинул Беллу и помешал им всем, обрекая всех на эти месяцы разлуки и боли. Но сейчас, когда Эдвард и Белла снова воссоединились, сделать подругу вампиром казалось самым нормальным и логичным событием в их и без того странной жизни. О чём она и решила сказать Джасперу. — Знаешь, — начала Брук тихо, глядя в экран телевизора, — я считаю, это единственно верный выход. Белла сама этого хотела. Хотела давно. Может, теперь, после всего этого кошмара, Эдвард наконец-то перестанет сопротивляться и примет её выбор. Нашу реальность. Она почувствовала, как Джаспер слегка вздрогнул, услышав её слова. — Ты права, — прошептал он. — Просто... жаль, что для этого потребовалась такая цена. Цена визита к Вольтури. Брук кивнула, понимая его лучше, чем кто-либо другой. Она закрыла глаза, прислушиваясь к доносящемуся из комнаты дочери весёлому шуршанию платьев. Впереди их ждала встреча с семьёй, сложный разговор и новая, вечная жизнь для Беллы. — Жаль, что для этого потребовалась такая цена, — повторила Брук, глядя на застывшее изображение на экране. — Но разве не всегда в нашей жизни всё происходит именно так? Через боль. Через потери. — Возможно, это и есть наша плата за вечность, — тихо ответил он. — За возможность любить так сильно. Из комнаты Нелли донёсся радостный возглас: «Мама, я нашла! С бантиками!» Брук невольно улыбнулась, представляя, как дочь перебирает свои наряды с сосредоточенным видом настоящей модницы. — Кажется, кто-то уже готов к встрече с бабушкой, — заметил Джаспер, и в его голосе снова появились тёплые нотки. — Да уж, мама её точно зацелует, — фыркнула Брук, представляя, как Эсми будет умиляться каждому бантику на платье внучки. Она прикрыла глаза, вдруг осознавая, как сильно соскучилась по этим простым семейным ритуалам. По запаху домашней выпечки, который всегда витал вокруг Эсми. По мудрым, спокойным беседам с Карлайлом. Даже по язвительным комментариям Розали и безудержному энтузиазму Эмметта и Элис. — Джаспер, — тихо позвала она, внезапно ощущая лёгкую дрожь в голосе. — А они... они все действительно ждут нас? Он поднял голову с её плеча и посмотрел на неё с той пронзительной проницательностью, которая всегда заставляла её чувствовать себя насквозь обнажённой. — Каждый день, Брук. Каждую минуту, — его слова прозвучали с такой твёрдой уверенностью, что не оставалось места для сомнений. — Особенно после... всего этого. Он не стал уточнять, но Брук поняла. После их отъезда. После месяцев разлуки. После всей этой истории с Эдвардом и Беллой. — Мама, смотри! — Нелли выскочила в гостиную, размахивая двумя платьями — одним розовым с бантиками и другим голубым в горошек. — Какое красивее? Брук с любовью рассмотрела оба варианта, делая вид, что решает сложнейшую задачу. — Знаешь, а давай наденем розовое к бабушке, а голубое оставим на завтра? Бабушка обожает, когда ты в розовом. Нелли радостно закивала и помчалась обратно переодеваться. — Ладно, пока она занимается самым важным, пойду соберу наши вещи, — вздохнула Брук, поднимаясь с дивана. — На пару ночей хватит. Она направилась к своей комнате, но на пороге обернулась. — Джас... Спасибо. Что приехал. Что был рядом. — Всегда, сестрёнка. Всегда. И впервые за долгие месяца Брук почувствовала, что эти слова — не просто красивая фраза, а самая настоящая правда.

***

Тёмный «Астон-Мартин» бесшумно подкатил к знакомому дому, чьи огромные стеклянные окна светились в ночи тёплым янтарным светом. Брук, державшая на коленях уснувшую Нелли, почувствовала, как сердце забилось чаще. Не успела машина полностью остановиться, как парадная дверь распахнулась. Первой, словно тень, вылетела Розали. Обычно безупречно сдержанная, сейчас она стояла на крыльце, её руки были сжаты в белые кулаки, а в широких глазах бушевала буря из нетерпения, тревоги и неподдельной, жгучей радости. За ней появилась Эсми, её изящное лицо озаряла улыбка, полная безмерной нежности. Рядом, широко расставив ноги, встал Эмметт, сияя ухмылкой. И наконец, на пороге возник Карлайл, его вечный, мудрый взгляд был полон такого спокойного счастья, что у Брук перехватило дыхание. Джаспер открыл дверь. Брук осторожно выбралась, неся на руках дочь. Нелли, разбуженная движением, протерла кулачками глаза. И тут Розали не выдержала. Она стремительно слетела с крыльца и, не говоря ни слова, протянула руки к Нелли. В её движении не было привычной холодности — лишь жадное, почти отчаянное желание прикоснуться. — Дай мне, — её голос прозвучал хрипло, не как приказ, а как мольба. — Пожалуйста, Брук. Брук аккуратно передала дочь. Розали приняла её с невероятной, почти священной бережностью. Она прижала тёплый, сонный комочек к своей прохладной груди, закрыла глаза и глубоко, по-человечески вздохнула, впитывая детский запах. Она не говорила слов, просто стояла, обняв девочку, и всё её существо говорило о любви сильнее любых объятий. В это время Эсми мягко подошла к Брук и обняла её, прижимаясь щекой к её виску. Её объятия были прохладными, но полными безграничной материнской нежности. — Моя девочка, — прошептала Эсми, и в её голосе звучали все те месяцы разлуки и вся радость воссоединения. Только тогда Розали подняла взгляд на Брук. — Я так по вам скучала, — выдохнула она, и это простое признание, сказанное её гордым, обычно холодным голосом, прозвучало пронзительнее любой драмы. — Каждый день. И тогда подошли остальные. Карлайл обнял Брук и Эсми, а Эмметт, сияя, обхватил всех своими могучими руками, прижимая к общей груде и Джаспера. Нелли, словно очнувшись в центре этого водоворота холодных объятий, оглядела сияющие лица и радостно рассмеялась. — Мы дома! — объявила она, обнимая Розали за шею. Розали прижалась к её мягкой щеке, и её ответ был тихим, как шёпот, но полным абсолютной истины: — Да, родная. Наконец-то дома.