Глава 5. То, о чём молчала Зоя (от лица Ромы)

Я не собирался рассказывать эту историю. Никому. Особенно Вере. Но сегодня ночью, когда я лежал в темноте и смотрел в потолок, я понял, что если не сказать самому себе — вслух, хотя бы на бумаге, — то это сгниёт во мне и отравит всё, что только начинает расти. Меня зовут Рома. И полтора года назад я был дураком. Это случилось в конце февраля, в восьмом классе. Я тогда был другим — не таким, каким меня видит Вера (хотя почему я даже думаю о ней). Более громким, что ли. Более… ненужным. Арина появилась в моей жизни как снег на голову. Буквально: мы столкнулись в коридоре, когда она выбегала из кабинета биологии, а я заходил. Её учебники полетели на пол, и она так звонко рассмеялась, что я забыл, как дышать. — Осторожнее, Ромка, — сказала она, поднимая тетрадь. — Весь день испортишь. Она знала моё имя. Это было первое, что меня зацепило. Арина училась в параллельном классе, и я видел её всего пару раз на переменах — всегда в окружении подруг, всегда с идеальной спиной. И вдруг она со мной разговаривает. По имени. Я помог собрать книги. Она взяла меня под руку и сказала: «Проводи до столовой?» Я провёл. Потом — до дома. Потом — в парк. Через три дня мы уже встречались. Мне было четырнадцать, и я думал, что это любовь. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: Арина не выбирала меня. Она просто искала того, кто будет смотреть на неё с таким обожанием, с каким щенок смотрит на хозяина. И я идеально подходил. Первые две недели были розовыми. Я носил её рюкзак, покупал шоколадки, провожал после школы. Она разрешала себя целовать — в щёку, редко в губы, — и называла меня «мой хороший». Я таял. Потом начались мелочи. Сначала незаметные, потом всё более острые. — Ты не мог бы не носить эту дурацкую толстовку? — сказала она как-то, брезгливо поджав губы. — Ты в ней выглядишь как дворник. Я перестал носить ту толстовку. — Слушай, перестань болтать с Ленкой из моего класса. Она меня бесит, а ты с ней такой милый. Это странно. Я перестал болтать с Ленкой. Хотя мы просто обсуждали домашку. — Ты опять получил четвёрку по физике? — она скривилась, когда я показал дневник. — Рома, ты можешь быть нормальным? Мои родители думают, что ты отличник. Не позорь меня. Я начал заниматься физикой с репетитором. Потому что боялся, что Арина бросит меня, если я не исправлюсь. Она не стала умнее. Просто я стал глупее. С Зоей мы дружили уже два года к тому моменту. Она сидела за соседней партой, и мы вместе проходили через всю эту школьную жесть. Зоя тогда ещё была нормальной — смеялась, спорила, однажды даже принесла на урок истории торт, потому что учительница обещала пятёрку тому, кто её накормит. Мы получили по пятёрке оба. Я рассказал Зое про Арину на третьей неделе. — Ты серьёзно? — Зоя отложила пенал и посмотрела на меня так, будто я сказал, что собираюсь прыгнуть с крыши. — С Ариной? — А что такое? — Рома, она же… — Зоя запнулась, подбирая слова. — Она не очень хорошо относится к людям. — Ко мне она относится хорошо. Зоя вздохнула. И больше эту тему не поднимала. Я до сих пор благодарен ей за то, что она не сказала тогда правду прямо. Потому что я всё равно не поверил бы. Полгода. С февраля по август. Двести дней, в которые я был не собой. Арина любила проверять меня. Не открыто, не грубо — она была умнее. Она делала это через «заботу». — Почему ты не предупредил, что идёшь на футбол с пацанами? — спрашивала она, когда я возвращался. — Я переживала. Ты же знаешь, я всегда переживаю. И я чувствовал себя виноватым. Хотя она сама мне не писала часами. Она ревновала. Не то чтобы сильно — скорее, ритуально. К каждой девочке, которая смотрела в мою сторону. К моей двоюродной сестре, которая приехала на лето. К Зое. — Твоя подружка слишком часто к тебе прикасается, — сказала она однажды, и в голосе была сталь. — Я не хочу, чтобы вы сидели за одной партой. — Мы сидим за одной партой уже два года. — Найди повод пересадиться. Я не пересел. Впервые не послушался. Арина обиделась на три дня — не разговаривала, проходила мимо с каменным лицом, требовала, чтобы я бегал за ней и вымаливал прощение. Я бегал. Вымаливал. Зоя молчала, но я видел, как она сжимает челюсть. Кульминация случилась в конце августа, перед началом девятого класса. Мы гуляли в парке. Арина была в хорошем настроении — она сдала экзамен по английскому на высокий балл, и её похвалила репетитор. Она щебетала про свои планы: хочет поступить в лучший лицей при университете, потом на международные отношения, потом уехать. Я слушал и вдруг спросил: — А в этих планах есть я? Арина остановилась. Посмотрела на меня, как на неожиданное препятствие. — Ты о чём? — Ну, мы встречаемся полгода. Я хочу знать, ты видишь меня в своей жизни? Дальше? Она рассмеялась. Не зло — недоумённо, как смеются над ребёнком, который спросил, почему трава зелёная. — Рома, мы в восьмом классе. О какой «жизни дальше» ты говоришь? — О нормальной. О том, что я тебя люблю, например. — Ты меня не любишь, — отрезала Арина. В её голосе появилась жёсткость, которую она обычно прятала. — Ты просто боишься быть один. Как все мальчики. Слова ударили больнее, чем пощёчина. — Это неправда, — сказал я тихо. — Правда, правда, — она отвернулась и достала телефон. — Слушай, мне пора. Мама звонит. Она ушла. Даже не обернулась. На следующий день я написал ей: «Нам нужно поговорить». Она ответила: «Да, нужно. Давай расстанемся. Ты слишком много хочешь, а мне это не нужно». Восемь слов. Двадцать восемь знаков. Полгода моей жизни — в помойку. Я не плакал. Я просто сидел на кровати и чувствовал, как из меня вынимают что-то, чего там никогда не было. Как вынимают зуб, который болел, но ты привык, и теперь пустое место кажется огромной дырой. Зоя узнала первой. Я позвонил ей вечером, сказал: «Всё кончилось». Она приехала через сорок минут — с пиццей и газировкой, хотя её мама тогда уже была больна, хотя Зоя сама едва держалась. — Ты молодец, — сказала она, открывая коробку. — Что решился. — Это она решила. — Неважно. Важно, что свободен. Я смотрел на неё и думал: как она может быть такой сильной? У неё в семье горе, а она приехала утешать меня — идиота, который полгода ходил на поводке у девушки, которую я даже не знал по-настоящему. — Ты была права, — сказал я. — Насчёт Арины. — Я знаю, — Зоя улыбнулась. — Но я не говорю «я же тебе говорила». Я говорю: пицца остывает. Мы ели. Молчали. Смотрели глупый фильм. И постепенно дыра во мне начала затягиваться. Тогда Зоя потянулась ко мне за поцелуем. Но я отстранился. Не мог. Да, только сейчас, именно в этот момент я понял, что не любил Арину. Да, она мне нравилась. Очень сильно. Но не любил. А это разное. И свой первый поцелуй я хотел подарить именно той девушке, которую бы по-настоящему полюбил. А она - меня. А Зоя ведь моя подруга. Я не мог так. Она поспешно начала бормотать извинения. Я знал, что ей тяжело. Но не мог найти оправдания действию. Тогда сделал вид, что всё хорошо. Лишь потому, что ей тоже было трудно. Это была ошибка, которую она, скорее всего, уже забыла. Но не я. За полтора года, которые прошли после того августа, я многое понял. Главное: Арина была не исключением. Она была системой. В девятом «Б» так принято — делать из людей игрушки. Она просто тренировалась на мне. Я видел, как они с Ильёй управляют классом. Как новые жертвы — теперь уже Вера — попадают в ту же ловушку. Сначала изоляция. Потом мелкие унижения. Потом — боль. Но Вера не я. Вера другая. Когда я встретил её в первое сентября, я сразу заметил. У неё нет этого желания угодить, которое было у меня. Она не улыбается, когда больно. Она сжимает ручку так, что она хрустит. Она встаёт, когда весь класс сидит. Она — не такая. И когда вчера на совмещённом уроке Илья толкнул Веру, я не думал. Я просто встал между ними. И вмазал Илье — не потому что я натренированный боец, а потому что я поклялся себе после Арины: больше никогда не смотреть, как кто-то ломает человека, если я могу это остановить. Да и Вера... Чёрт, почему я вообще о ней думаю? Зоя не рассказала Вере про меня и Арину. Я её не просил — она сама решила. Наверное, боялась, что Вера, узнав эту историю, посмотрит на меня иначе. Решит, что я до сих пор не отошёл. Или что я влюбляюсь неправильно. Но я не влюбляюсь. Я просто… хочу быть рядом с Верой. Не за спасибо. Не потому, что она улыбнётся. А потому что она есть. И потому что, глядя на неё, я вспоминаю, зачем вообще надо быть человеком. А Арина… пусть остаётся в прошлом. Там ей самое место. Знаете, что самое смешное? Когда я сегодня утром зашёл в класс «А» и увидел Зою, она спросила: «Ты будешь Вере рассказывать? Про Арину?» Я подумал и сказал: «Нет. Не сейчас. Потом, может быть. Когда она меня самого спросит». Зоя кивнула. — А если не спросит? — Значит, не так важно. Зоя улыбнулась — той своей настоящей улыбкой, которую я не видел с мая. — Она тебя спросит, — сказала Зоя. — Вера всегда спрашивает то, что важно. Я не знаю, когда это случится. Не знаю, что отвечу. Но одно я знаю точно: эту главу Вера никогда не прочитает. Потому что она не про неё. Она про то, кем я был. И кем я больше не буду.