Глава 10. Аманда-До-Станка.

08.07.2000 Видение переносится. Эшли не понимает — сон это или уже не сон. Но вокруг — двор. Их старый двор. Тот, где они играли в салки. Тот, где Нина в последний раз улыбнулась. Эшли стоит в своём нынешнем состоянии. Взрослая. Злая. В руке — револьвер. Тот самый. А впереди — она. Эшли не узнаёт её сначала. Русые растрепанные волосы. Драная майка, грязная, будто её волочили по асфальту. Капюшон, сбитый набок. Чёрные шорты. Кеды. Белые носочки — единственное чистое на всём теле. — Ты, — выдыхает Эшли. Голос не дрожит. Он звенит. Мразь поднимает голову. Оранжевые глаза. Спокойные. Всегда спокойные. Эшли должна стрелять. Она поднимает револьвер. Целится в лицо. В эти глаза. В эту уродливую культю, которой она тянется к Энди. — Сдохни, — шепчет Эшли. И нажимает на спуск. Первый выстрел. Второй. Третий. Дробь летит в неё — пуля за пулей, свинец за свинцом. Но вместо того, чтобы упасть, мразь — меняется. Во мгновение ока. Маленькая. Две косички до плеч, перевязанные белыми ленточками. Красное платьице с белыми рукавчиками в красную точку. Такая же юбочка — пышная, смешная. Белые гольфы. Туфельки. И палец на левой руке. Десять пальцев. Все на месте. Аманда. За день до станка. За день до того, как полезла за игрушкой в сарай отца. Семилетка. Та, которую Эшли никогда не видела. Девочка смеётся. Искренне. Звонко. Беззаботно. — Лейли! — кричит она. — А ты плохо стреляешь! Вокруг неё — ни одной пули. Револьвер щёлкает пустым барабаном. Эшли опускает руку. Смотрит на девочку с десятью пальцами. На ту, которой больше не существует. Которую она сама — нет, не она. Станок. Станок убил ту девочку. — Ты не настоящая, — говорит Эшли. — А ты? — смеётся Аманда-До-Станка. Двор тает. Девочка машет рукой — левой, целой — и исчезает. Эшли остаётся одна. С пустым револьвером. В пустом дворе. И с мыслью, которую она не может выкинуть: ту, кого она хочет убить, уже убили за неё. Она вновь просыпается. В который раз за ночь. В комнате темно. Рядом на полу — снова Оранжевый кролик с оторванным швом. Эшли смотрит на его левую лапу — вернее, на то, что от неё осталось. — Блять, — шепчет она в темноту. Никто не отвечает. — Я ХОЧУ ВЫРВАТЬ ЭТОТ СМЕХ ИЗ ЕЁ ГЛОТКИ!!! Эшли садится на полу, хватаясь за горло, будто пытается выцарапать оттуда чужой голос. В комнате темно. Эндрю спит на диване в углу — не просыпается. Он привык. Он всегда привыкает к её крикам. Она дышит. Глубоко. Потом ещё глубже. Всё хорошо. Она повторяет это себе, как мантру. У них с Эндрю всё хорошо. По её меркам — даже отлично. Они убили родителей — сначала морально, потом физически. Они отомстили всем, кто вставал на пути. Они вырвались из той тесной, вонючей квартиры, где каждый угол пах разочарованием. Она получает от брата достаточно. Достаточно внимания. Достаточно влияния. Он слушается. Он рядом. Он никуда не денется. Брелок, данный Сущностью, лежит в кармане. Тёплый. Мягкий. До этой ночи не беспокоил. Эшли проводит по нему пальцами, успокаиваясь. И вдруг… Тишина. Не та тишина, когда все спят. А та, когда что-то не так. Когда мир замер в ожидании. Эшли поднимает голову. За окном — никого. В коридоре — ни шагов. Рядом — Эндрю, который дышит ровно и спокойно. Но что-то изменилось. Она не знает, что. Она чувствует. Где-то там, за пределами этой комнаты, за пределами этого города, за пределами этого сна — Оранжевая Предательница. Живая. Или нет. Эшли не знает. Она никогда не узнает. Но её пальцы сжимают брелок так, что он начинает пульсировать в такт сердцу. — Ты жива, Сука? — шепчет она в темноту. Никто не отвечает. Но Эшли всё равно улыбается. Потому что если Аманда жива — она найдёт способ её убить. А если мертва — значит, она уже победила.