Часть 7 Осада «Синей Мельницы»

Воздух над рекой будто наэлектризовался. В субботу утром пришло короткое сообщение от отца: «Вася, мама сошла с ума. Она подняла на ноги органы опеки и привлекла городскую полицию. Выехали на двух машинах. Я лечу следом, постараюсь задержать их на переезде, но будьте готовы. Она хочет забрать тебя силой». Мы закрыли «Техно-Пекарню» на внеплановый перерыв. У нас было два часа. — Итак, господа «изгнанники», — Тёма обвел нас взглядом, его голос стал холодным и расчетливым. — Это наш дом. И мы его не отдадим. Мы действовали как единый механизм. Первым делом мы передали бабушке и деду Степану пухлый конверт с нашей выручкой. — Бабуль, лети в сельсовет. Дед Степан, к участковому. Скажите, что городские приехали нарушать покой почетных предпринимателей Залесья. Старики, вошедшие в азарт не меньше нашего, кивнули и исчезли в лесу. Сельсовет был нам должен — мы бесплатно кормили их на праздники и чинили служебную «Ниву».

Мельница превратилась в крепость. Мы заперли дубовые двери на все засовы, подперли их тяжелыми шкафами и завалили рулонами ковров, которые Макс притащил «для уюта». — Пашка, Макс — турели на позиции! — скомандовал Глеб. Братья Винчестеры превзошли себя. Они соорудили из старых насосов и баллонов со сжатым воздухом пневматические пушки, способные швырять гнилые яблоки и пакеты с мукой на пятьдесят метров. Глеб в своей мастерской варил «секретное оружие». — Дымовые шашки готовы, — он выставил ряд жестяных банок. — И красильные бомбы. Синий пигмент, Вась. Если они хотят видеть Мальвину, они уедут отсюда полностью синими. Реклама так реклама. Я поднялась на второй этаж к главному окну, выходящему на дорогу. В руках у меня был старый дробовик моего деда Сергея. Он пах оружейным маслом и сталью. — Ты уверена? — тихо спросил Глеб, подходя ко мне. — Я заряжаю его солью, Глеб. Крупной морской солью. Смертельного вреда не будет, но пятая точка гореть у них будет долго. Я переоделась в маскировочную куртку Тёмы, накинула капюшон, из-под которого дерзко выбивались синие пряди. Я встала у окна, методично заталкивая патроны, набитые солью, в ствол. В этот момент я меньше всего напоминала отличницу. Я была лицом бренда. Я была защитницей своей свободы.

Вдали послышался вой сирен и шум моторов. По пыльной дороге, поднимая облака песка, неслись две белые машины с мигалками. За ними, отчаянно сигналя, летел папин внедорожник. — Вижу цель! — крикнул Макс с крыши. — Пятьсот метров! Машины резко затормозили у моста. Двери распахнулись. Я увидела маму в строгом сером пальто, которое выглядело здесь как инопланетный скафандр. Рядом с ней стояли двое мужчин в форме и женщина из опеки с папкой в руках. — Василиса! — закричала мама в мегафон. — Выходи немедленно! Это незаконное удержание несовершеннолетней! Полиция, ломайте дверь! Я высунулась в окно, прижав приклад к плечу. — Мам! — мой голос, усиленный эхом мельницы, прозвучал неожиданно твердо. — Посмотри на вывеску! Это частная территория «Техно-Пекарни». У вас нет ордера, а у нас есть соль и синяя краска! Уезжайте добром! — Ломайте! — взвизгнула мама, указывая на дверь. Полицейские двинулись к мосткам. — Глеб, дым! — скомандовала я. Раздалось шипение, и через секунду всё пространство перед мельницей заволокло густым синим туманом. — Огонь! — крикнул Тёма. Пневматические турели Винчестеров заработали с сухим кашлем. Пакеты с мукой и красильные бомбы начали взрываться прямо под ногами у незваных гостей. Я видела в прицел, как один из полицейских поскользнулся на муке и стал ярко-синим с головы до ног. — Это только предупреждение! — выкрикнула я и нажала на спусковой крючок. БАХ! Облако соли ударило в землю прямо перед ногами наступающих, заставив их в ужасе отпрыгнуть назад. В этот момент из леса, со стороны деревни, показалась толпа. Впереди шел дед Степан с участковым, который неспешно жевал мой пирожок, а за ними — человек двадцать мужиков из сельсовета с вилами и лопатами. — Что за шум, а драки нет? — прогудел участковый, поправляя фуражку. — Граждане городские, вы чего это к нашим кормильцам лезете? Нарушаете общественный порядок в особо крупных размерах? Синий туман медленно оседал, обнажая хаос перед мельницей. Несмотря на муку, соль и грозный вид местных мужиков, городские полицейские, подгоняемые истеричными криками моей матери, пошли на решительный штурм. Мама была вне себя: её идеальный мир, где дочери слушаются и получают «двенадцать», окончательно превратился в этот кошмар с синим дымом. — Ломайте! Я плачу налоги! Это секта! — визжала она, указывая на наши забаррикадированные двери. Дверь не выдержала. Тяжелый таран — бревно, притащенное из леса — вышибло засовы. Мы с парнями бросились наверх, по скрипучим ступеням, к самому куполу. — Вася, прыгай в люк! — Глеб схватил меня за плечи, указывая на запасной выход, ведущий к густым зарослям ивы у реки. — Мы их задержим, они нас не тронут, мы пацаны, поорут и отпустят! А тебя заберут в город, запрут! Беги! Тёма и Макс уже встали живым щитом у входа на чердак. Я видела, как внизу мелькают фуражки. Послышались звуки борьбы, крики Пашки, грохот переворачиваемой мебели. Мою «Техно-Пекарню», наш стол, наши ковры — всё это сейчас топтали тяжелые сапоги. — Нет! — крикнула я, но Глеб с силой толкнул меня к выходу на внешнюю галерею под самой крышей. — Беги, Мальвина! Сохрани нашу свободу! Он захлопнул люк прямо перед носом у ворвавшегося полицейского. Я осталась одна на узком парапете, на высоте третьего этажа. Внизу, у основания мельницы, я видела маму. Она подняла голову и указала на меня пальцем: — Вот она! Снимайте её оттуда! Внутри мельницы послышались глухие удары — парней крутили, я слышала, как Глеб что-то яростно кричит, прежде чем его голос прервался. Страх сковал горло, но тут меня будто бес дернул. Я посмотрела на огромные лопасти мельницы, которые Глеб так старательно чинил и укреплял, но которые не двигались уже полвека. Я не побежала в лес. Вместо этого я перелезла через перила и прыгнула, вцепившись мертвой хваткой в потемневшее дерево лопасти. — Что она делает?! — закричала женщина из опеки. Я висела над обрывом, чувствуя, как ветер развевает мои синие волосы. Используя вес своего тела, я начала раскачиваться. Раз. Два. Три. Мои кеды скользили по дереву, сердце колотилось где-то в горле. — Вася, стой! Это опасно! — это был голос отца, который наконец прорвался через кордон. Но я не слушала. Я вложила в это движение всю свою злость за 11 по алгебре, за мамины крики, за разрушенную жизнь папы, за Любавино шпионство. Старый механизм внутри мельницы издал протяжный, утробный стон. Ржавые шестерни, которые Пашка смазывал «на всякий случай», вдруг щелкнули. Лопасть дрогнула и пошла вниз под моим весом. — Она крутится! — ахнул кто-то из деревенских. Я летела вниз, крепко прижимаясь к перекладине, а затем центробежная сила подбросила меня вверх. Мельница ожила. Она начала вращаться медленно, но верно, превращаясь в гигантское колесо обозрения. С каждым оборотом скорость росла. Я была на вершине, когда увидела лица полицейских, застывших внизу с открытыми ртами. Они забыли про парней, забыли про штурм. Перед ними было зрелище, не поддающееся логике: синеволосая девочка в маскировочной куртке, летящая в небе на крыле старой мельницы. — Я НЕ ВЕРНУСЬ! — закричала я, когда лопасть снова понесла меня к небу. — СЛЫШИШЬ, МАМА? НИ-КО-ГДА! В этот момент я была по-настоящему Премудрой. Потому что я поняла: чтобы тебя услышали, иногда нужно заставить крутиться даже то, что давно считается мертвым. Мельница гудела. Ветер свистел в ушах. Весь мир вокруг — леса, река, ошарашенные взрослые и мои друзья, прильнувшие к окнам — слился в одну яркую, безумную синюю полосу. Это был мой полет. Мой манифест. Мое бесконечное лето. Ветер бил в лицо, мир кружился в безумном ритме, и на каждом новом обороте лопасти я видела одну и ту же картину: застывшую в ужасе толпу и моих мальчиков, которые каким-то чудом — то ли благодаря своей силе, то ли из-за того, что полицейские сами оцепенели от моего «полета» — вырвались на свободу. — Мальвина, прыгай! Сейчас! — заорал Глеб, выбегая на край мостков и расставляя руки. Лопасть как раз пошла вниз, набирая инерцию. Это был момент чистейшего адреналина. Если не сейчас, то я либо улечу в реку, либо разобьюсь о камни. Я разжала пальцы. Секунда невесомости. Сердце замерло где-то в районе горла, а потом — глухой удар, всплеск и вязкое, липкое ощущение. Я приземлилась прямо в эпицентр взорвавшихся красильных бомб — в огромную, ярко-синюю лужу перемешанной муки, воды и пигмента. И не одна. Глеб, Пашка, Макс и Тёма бросились ко мне одновременно, пытаясь поймать, и в итоге мы все вместе повалились в эту синюю жижу. Мы были похожи на банду взбесившихся смурфиков или инопланетян. — Мальчики! Я вас так люблю! — воскликнула я, не рассчитав громкость. Мой голос, сорванный криком на мельнице, прозвучал над рекой как набат. Я зарыдала, размазывая синюю краску по лицу. Это были не те слезы «отличницы», которой обидно за оценку. Это были слезы человека, который только что едва не потерял всё, что ему дорого. — Я не хочу ехать обратно! Пожалуйста, не отдавайте меня! Мальчики обступили меня плотным кольцом. Синие, грязные, со сбитыми костяшками пальцев, но с такими глазами, в которых не было ни грамма сомнения. Глеб крепко прижал меня к себе, игнорируя то, что мы оба теперь пахнем дымовыми шашками и свежим тестом. — Мы и не будем, — твердо сказал он, глядя поверх моей головы на маму и застывшую полицию. — Нам еще ущерб восстанавливать после этих «гостей»... Глеб не договорил, потому что к нам, расталкивая полицейских, прорвался отец. Он выглядел так, будто сам только что прошел через бой: рубашка порвана, дыхание тяжелое. Он встал между нами и матерью. — Всё, Елена. Хватит, — его голос был тихим, но в нем была такая сила, что даже мама замолчала. — Ты видела это? Ребенок готов был броситься под лопасти, лишь бы не возвращаться к твоей «идеальной» жизни. Ты хочешь забрать её? Посмотри на неё. Она больше не твоя кукла. Мама смотрела на нас. На синюю лужу, на разрушенную дверь, на суровых деревенских мужиков, которые сжимали в руках черенки лопат, и на четверых парней, которые стояли вокруг меня как почетный караул. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — возможно, про дисциплину, про опеку или про то, что я сошла с ума. Но в этот момент участковый, неторопливо подошедший к ней, достал блокнот. — Так, гражданочка. Записываем: порча частного имущества, незаконное вторжение, создание ситуации, угрожающей жизни несовершеннолетней... Протокольчик составлять будем? Или признаем, что ошиблись адресом? Женщина из опеки, до этого судорожно прижимавшая к себе папку, вдруг тихо сказала: — Елена Викторовна, я... я не могу зафиксировать здесь ненадлежащие условия. Я вижу сплоченную общину и ребенка, который... который защищает свой дом. Мы уезжаем.

۞Эпилог۞ Полицейские машины уезжали под свист и улюлюканье деревенских ребят. Мама уехала последней, так и не обернувшись. Она проиграла эту битву, потому что не поняла главного: 11 по алгебре — это была не ошибка, это был мой билет на свободу. Мы сидели на обломках двери — Синяя Мальвина, Пикассо и братья Винчестеры. — Ну что, — Тёма вытер лицо рукавом, оставив на нем забавную синюю полосу. — Завтра пекарня открывается в восемь? — В семь, — поправила я, вытирая слезы и начиная улыбаться. — У нас спецзаказ для сельсовета. И Глеб... — Что? — он посмотрел на меня. — Нарисуй нас всех на стене мельницы. Такими, как сейчас. Чтобы каждый, кто придет за хлебом, знал: здесь живут те, кого нельзя сломать. Глеб улыбнулся и взял меня за руку. — Обязательно, Вась. Это будет самая лучшая вывеска в мире. Над «Бесконечным летом» вставала луна. Мельница, всё еще медленно вращая лопастями, тихо скрипела, будто рассказывая реке историю о том, как одна маленькая девочка заставила время остановиться, а потом запустить его заново — по своим правилам.