Часть 6 Мука, чернила и первый капитал

Победа над родительским контролем опьяняла, но вместе с ней пришло осознание: свобода — штука дорогая. Ноутбуку нужна была зарядка, мопеду Макса — бензин, а нашей «банде» — нечто большее, чем просто бабушкины запасы. — Нам нужен бизнес, — заявил Тёма однажды утром, обводя взглядом наш штаб. — Мельница простаивает, таланты пропадают. Спор разгорелся нешуточный. Пашка, Макс и Глеб, как истинные фанаты техники, грезили о собственном СТО. — Мы тут всё село на колеса поставим! — размахивал руками Пашка. — У деда Степана в гараже горы запчастей, я из двух старых тракторов один «Феррари» соберу! Я же стояла на своем, скрестив руки на груди: — Ваше СТО будет вонять мазутом на всю округу. А люди хотят есть. Посмотрите на эту мельницу — само небо велело открыть здесь пекарню! В итоге мы пришли к компромиссу, который мог родиться только в головах изгнанников: «Техно-Пекарня на Мельнице». Парни занялись ремонтом велосипедов, мопедов и даже старых бензопил со всей округи в пристройке, а я захватила главный зал и печь.

Но бизнес начинался не с муки, а с искусства. Глеб заявил, что нам нужна вывеска, «которая заставит людей сворачивать с трассы». — Вась, садись, — он указал на мой «директорский» стул у окна. — Глеб, мне надо тесто ставить, закваска подойдет через час! — возмутилась я. — Тесто подождет. Миру нужен символ. Он заставил меня позировать почти два часа. Я сидела в своей огромной рубашке, с синими волосами, перепачканная в муке, держа в одной руке скалку, а в другой — разводной ключ (который подсунул Пашка для «стиля»). Глеб рисовал молча, сосредоточенно, покусывая губу. Когда он развернул холст — старый кусок фанеры, превращенный в шедевр — мы все ахнули. На вывеске была я. Но не та «отличница Василиса» из города, а какая-то лесная королева перемен. Синие волосы пылали на фоне золотых колосьев, а надпись гласила: «МЕЛЬНИЦА: Хлеб и Шестеренки».

Мы вывесили её на повороте к реке, и... началось. Сначала пришел соседский дед за хлебом, привлеченный запахом моей фирменной чиабатты с чесноком, которую я адаптировала под деревенскую печь. Потом приехала пара парней на раздолбанном мотоцикле из соседней деревни — у них заглох мотор прямо напротив мельницы. Пашка и Макс накинулись на байк как голодные волки, и через сорок минут те уезжали, жуя горячие пирожки и оставив нам первые заработанные пятьсот рублей. Через неделю о нас гудело всё Залесье. Люди шли к нам как в музей. Старушки крестились на мои синие волосы, но покупали по три буханки сразу, потому что «такого хруста в магазине не найдешь». Подростки съезжались посмотреть на наш вайфай и «крутого художника» Глеба. Вечерами мы считали выручку, сидя на коврах. — Пять тысяч за сегодня, — Тёма подбросил стопку купюр. — Вася, твои булки с корицей — это легальный наркотик. Нас скоро налоговая накроет. — Пусть попробуют доплыть, — засмеялся Глеб, приобнимая меня за плечи. — Мы теперь — экономическая опора региона. Я смотрела на свои руки: они были в муке, в масле от пашкиных деталей и в синей краске от волос. Я чувствовала себя абсолютно, невероятно счастливой. Мы не просто выживали в ссылке — мы строили империю на обломках старой мельницы. Но идиллия длилась недолго. В один из четвергов, когда я вынимала из печи очередную партию хлеба, у калитки остановилось такси — редкий гость в наших краях. Из него вышла маленькая фигурка в розовом платье и с чемоданчиком на колесиках. Любава. Моя младшая сестра, «глаза и уши» мамы. Появление Любавы было похоже на падение розовой бомбы в наш суровый индустриальный рай. Первые три дня она ходила за нами тенью, постоянно что-то печатая в своем новеньком айфоне. Она фотографировала мазутные руки Пашки, окурок в зубах Глеба и, конечно, мои синие волосы под всеми возможными углами. — Мама сказала, что ты здесь деградируешь, — заявила она, брезгливо обходя лужу у входа на мельницу. — И она права. Ты выглядишь как... как персонаж из аниме, которое мне запрещают смотреть. Но долго её шпионаж не продлился. Тёма, будучи мастером психологических манипуляций, быстро понял, как от неё избавиться. Мы просто... начали загружать её работой. — Слышь, «спецагент», — сказал Макс, вручая ей ведро с ледяной водой и тряпку. — Хочешь тут находиться? Мой полы. У нас тут бизнес-объект, а не съемочная площадка. Любава продержалась ровно до того момента, пока Глеб не начал рисовать её «в стиле реализма» — со всеми её капризными гримасами. Она обиделась, назвала нас «немытыми деревенщинами» и сбежала обратно к бабушке под крыло, пообещав маме составить «ужасающий отчет». Мы выдохнули. Нашествие розового цвета было отражено.

А бизнес тем временем перерос стадию «посиделок». Мы стали местной легендой. В Залесье и окрестных селах у нас появились свои прозвища, которые приклеились намертво. · Мальвина. Это была я. Хозяйка печи. Говорили, что если съесть мой хлеб на рассвете, то весь день будет везти. Синие волосы стали моим брендом — меня узнавали за версту, когда я ехала на дедушкином велосипеде с корзиной выпечки Пикассо. Глеб. Его уважали. Мужики привозили ему старые фляги, баки мотоциклов и даже ворота, чтобы он «изобразил что-то эдакое». Он превратил окрестности в галерею под открытым небом. Братья Винчестеры. Так прозвали Тёму, Пашку и Макса. Не потому, что они охотились на призраков, а потому, что они могли воскресить любую «мертвую» технику. «Если Винчестеры не завели твой трактор — значит, его пора сдавать на металл», — говорили в народе. Они вечно были в черной смазке, с ключами наперевес, и работали так слаженно, будто читали мысли друг друга.

Однажды субботним вечером, когда поток клиентов иссяк, мы сидели на крыльце мельницы. У ног стоял ящик с выручкой — настоящей горой мятых купюр и мелочи. — Знаете, что самое смешное? — Глеб вытирал кисти о тряпку. — Мы заработали на три нормальных ноутбука и тонну краски, а я всё равно не хочу в город. — В городе мы никто, — отозвался Тёма, подбрасывая в руке гаечный ключ. — Просто «трудные подростки». А здесь мы — те, кто держит мельницу. Я посмотрела на свои руки. На них были ожоги от печи, следы муки и та самая синяя краска. Мы стали взрослыми за это лето. Мы научились ответственности, дружбе и тому, что 11 по алгебре — это всего лишь цифра, которая не имеет никакого значения, когда ты умеешь печь хлеб, который кормит три деревни. — Слышите? — Пашка поднял палец вверх. Со стороны реки доносилась музыка. Это дед Степан включил старый патефон на своем крыльце. Мелодия плыла над водой, смешиваясь со стрекотом кузнечиков. — Это наше бесконечное лето, пацаны, — тихо сказала я.