Глава 18: Рассвет в чужих руках

Это утро в Малфой-мэноре началось не с мягкого шелеста штор или деликатного стука домовика. Грейс вынырнула из вязкого, липкого сна, ощущая, как реальность обрушивается на неё ледяным водопадом. Она проснулась от пугающего, парализующего осознания: её тело больше не принадлежало ей. Оно было поймано в капкан, зажато в тисках чужой, непреклонной воли. Она обнаружила, что в поисках тепла — того самого инстинктивного, животного тепла, которое необходимо каждому живому существу в холодном склепе поместья — она всю ночь проприжималась к Люциусу. Её голова покоилась на его широкой, мерно вздымающейся груди. Грейс кожей чувствовала ровный, почти пугающе спокойный ритм его сердца. Её тонкие ноги были тесно переплетены с его длинными ногами под тяжестью шелковых простыней, а рука Люциуса — тяжелая, горячая и властная — обнимала её за талию. Его пальцы слегка впивались в её кожу, словно клеймо, подтверждающее право собственности. На мгновение, в туманном полудреме, ей показалось, что это всё — лишь дурной сон, что она всё еще та самая Грейс Синнер, студентка Слизерина, и мир за окном не рухнул в бездну. Но тишина спальни была взорвана. — Просыпайтесь, прелюбодеи! — громовой, хриплый голос Антонина Долохова распорол утренний воздух, как зазубренный нож. Дверь была распахнута настежь. Удар пришелся о стену с такой силой, что хрустальные подвески на люстре испуганно звякнули. Долохов стоял на пороге, расставив ноги и скрестив руки на груди. В его облике было нечто дикое, варварское, совершенно не вписывающееся в аристократическую эстетику спальни Малфоя. По его лицу расползалась самая мерзкая, сальная ухмылка из всех, что Грейс когда-либо видела. Люциус открыл глаза мгновенно. В его взгляде не было ни капли сонливости или замешательства — только мгновенно вспыхнувшая, режущая сталь. Грейс почувствовала, как мышцы на его груди под её щекой окаменели. — Ого, — протянул Антонин, медленно, с вызывающим отвращением облизывая губы, глядя прямо на них. — А ты, Люциус, оказывается, ещё ого-го. Не знал, что тебе нравятся такие... горячие ночи. Долохов шагнул в комнату. Он шел бесцеремонно, не снимая тяжелых, забрызганных грязью сапог, которые глухо и оскорбительно стучали по дорогому паркету. Грейс задрожала. Испуг, острый и тошнотворный, сковал её горло. Она попыталась отстраниться, спрятаться, зарыться в складки одеяла, но Люциус не позволил. Напротив, его рука на её талии сжалась до боли, удерживая её на месте, прижимая к себе. Это был жест не защиты, а демонстрации. *Это моё.* Люциус медленно приподнялся на локтях, натягивая простыню, но не сводя глаз с незваного гостя. В его лице читалось такое глубокое, аристократическое раздражение, смешанное с яростью, что воздух в комнате, казалось, начал вибрировать. Долохов не просто нарушил его покой — он посмел зайти в его святая святых и смотреть на то, что Люциус считал своим личным приобретением. Посягательство на его имущество, на Грейс, вызывало у Малфоя почти физическую потребность уничтожить наглеца. — Долохов, ты забыл про этикет? — голос Люциуса был низким, вкрадчивым и смертельно опасным. — И где этот никчёмный эльф?! — Типпи здесь, хозяин! — домовик материализовался у кровати с тихим хлопком. Он дрожал так сильно, что его огромные уши буквально хлопали по щекам, а глаза были полны слез. — Господин Долохов... он не дал Типпи предупредить... он просто вошел... — Пошёл вон, тупое создание! — рявкнул Люциус, даже не глядя на эльфа. Антонин, игнорируя гнев хозяина дома, подошел ближе, бесцеремонно рассматривая Грейс. Она судорожно куталась в одеяло, чувствуя себя абсолютно голой под этим грязным, липким взглядом. Ей хотелось кричать, исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не слышать того, что последовало дальше. — Не знал, Люциус, что ты такой стахановец в постельных делах, — Долохов хохотнул, потирая небритый подбородок. — Прямо на груди у папочки, а, Синнер? — Его взгляд переместился на Малфоя. — Ну и как тебе твоя игрушка в постели, Люциус? Горячая? Антонин шагнул еще ближе, почти вплотную к кровати. Грейс видела каждую пору на его лице, чувствовала запах табака и дешевого алкоголя. — А тебе как, Грейс? Привыкла к размерам своего господина? Он, наверное, хорошо тебя отодрал сегодня? Или ты ещё и девственницей была? Скажи, сладко тебе было, когда он входил в тебя в первый раз? Грейс зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. По горячим щекам потекли унизительные слезы. Каждое слово Долохова ударяло по ней, как физическая пощечина, оставляя после себя ощущение нечистоты. Она чувствовала, как её тошнит от собственного бессилия. — А вкус у него есть? — продолжал Долохов, явно наслаждаясь зрелищем её полной деструкции. — Ты пробовала? Сладкий, солёный? В этот момент Люциус резко встал. Простыня соскользнула, открывая его торс, но ему было плевать на наготу. В его серых глазах полыхнула такая первобытная, темная ярость, что даже Антонин, привыкший к насилию, инстинктивно сделал шаг назад. Это было раздражение высшего порядка — Люциус ненавидел, когда кто-то касался его вещей даже словами. Долохов пачкал его «ценный трофей» своими грязными фантазиями. — Заткнись, — рявкнул Малфой, нависая над Долоховым. — Выйди за дверь. Немедленно. Иначе я позабочусь о том, чтобы Тёмный лорд узнал, как ты неподобающе обращаешься с имуществом его верного слуги. Ты переходишь границы, Антонин. Это поместье — не кабак в Лютном переулке. Долохов поднял руки в притворном жесте капитуляции, но его глаза продолжали смеяться. — Без проблем, Люциус. Но запомни, девочка, — его голос внезапно упал до змеиного шёпота, который в тишине спальни прозвучал резче удара хлыста. — Я всегда получаю то, что хочу. Рано или поздно. И когда ты будешь стоять на коленях передо мной, помяни мои слова — ты будешь умолять не останавливаться. Когда массивная дубовая дверь наконец закрылась, Грейс почувствовала, что воздух в комнате закончился. Её трясло. Слова Антонина, густые и липкие, словно осели на её коже слоем черной грязи. Ей хотелось содрать с себя кожу, чтобы не чувствовать этого. Люциус быстро оделся, не глядя на неё. Его движения были резкими, отрывистыми. Молчание, воцарившееся в спальне, было тяжелее любых криков Долохова. Оно давило на плечи, не давая вздохнуть. — Вставай, — бросил он, уже стоя у двери. В его голосе не осталось и следа ночного тепла. Только холодный металл. — Приведи себя в порядок. Твоих подруг увозят. Это известие ударило по ней сильнее, чем выходка Долохова. Грейс, превозмогая слабость в ногах, призвала Типпи. Эльф, всё еще всхлипывая, помог ей облачиться в строгое домашнее платье из темно-серой шерсти — закрытое под самое горло, словно монашеское одеяние. Грейс подошла к окну. Внизу, во внутреннем дворе, затянутом утренним туманом, она увидела их. Гермиону и Джинни вывели охранники. Они выглядели тенями самих себя — сломленные, серые, с низко опущенными головами. Карета с кованым гербом Долохова уже ждала их, поскрипывая колесами. Грейс закусила губу до крови, чувствуя вкус железа во рту. Она смотрела, как закрываются дверцы кареты, увозя последних людей, которые знали её настоящую. Это была последняя ниточка, связывавшая её с Хогвартсом, с теплом, с надеждой. Теперь она осталась один на один с хищниками. Позже, спускаясь к кабинету, она услышала голос Долохова. Он сидел в кресле Люциуса, потягивая из хрустального бокала дорогой огневиски — тот самый, который Люциус берег для особых случаев. — Правильно делаешь, Люц. Трах...й её, пока молодая. Когда пузо на нос полезет, от неё проку будет мало. Я бы и сам не отказался от такой «практики», но мне достались объедки со стола Поттера. Ну ничего, я научу Грейнджер послушанию. Люциус стоял у окна, заложив руки за спину. Грейс видела, как побелели его костяшки. Его тошнило от присутствия Антонина, от его манер, от того, как тот распоряжается его вещами. Малфой молча протянул ему папку с документами, желая лишь одного — чтобы этот человек как можно скорее покинул его территорию. Когда поместье наконец погрузилось в тишину, обед прошел в полном безмолвии. Грейс сидела напротив Люциуса, не в силах проглотить ни кусочка. Она чувствовала на себе его взгляд — холодный, расчетливый, оценивающий. Он не смотрел на неё как на женщину, которая только что плакала в его постели. Он смотрел на неё как на инструмент реализации своих амбиций. Оставшуюся часть дня она провела в спальне. Типпи по её просьбе принес книги из библиотеки. Но это не были романы или приключения. Это были тяжелые фолианты о магических родах, о наследственности и родах. Грейс листала страницы, и каждая строчка вопила об одном: женщина в этих семьях — лишь сосуд. Инкубатор для «чистой» крови. Каждая страница была пропитана вековым холодом и идеей тотального подчинения. Она читала о ритуалах закрепления брака, о том, как магия мужа подавляет магию жены, и её охватывал ледяной ужас. К ужину Типпи принёс наряд, который явно выбрал сам Люциус. Чёрное кружевное платье, непристойно облегающее, с глубоким вырезом на спине. Оно ощущалось на теле как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб. Когда Грейс спустилась в холл, сердце её пропустило удар. Там стоял Драко. Рядом с ним, затянув тонкие губы в едва заметную улыбку, стояла Астория Гринграсс — живое воплощение фарфоровой куклы, холодная, безупречная и бесконечно расчетливая. Драко замер. Всё его лицо побледнело, а челюсть судорожно сжалась. Грейс увидела, как его взгляд, полный боли и узнавания, скользнул по её фигуре в этом откровенном платье, как он задержался на декольте, и как его кадык нервно дернулся. — Грейс? — выдохнул он, и в этом звуке было столько отчаяния, что Грейс захотелось закрыть уши. — Ты... здесь? В качестве кого?! Люциус, вышедший из тени, подошел к Грейс и властно обхватил её за талию, притягивая к себе так сильно, что их бёдра соприкоснулись. Это был финальный акт доминирования. Его пальцы намеренно скользнули по кружеву на её спине чуть ниже, чем того требовали даже самые свободные приличия. — В качестве моей будущей жены и твоей мачехи, Драко, — ледяным тоном ответил Люциус. Его голос не допускал возражений. — Идёмте к столу. Ужин превратился в изощренную пытку. Астория почти не говорила, лишь изредка бросая на Грейс косые, полные яда взгляды из-под длинных ресниц. Но Драко... Драко не мог отвести глаз. Он пил один бокал за другим, его руки дрожали. Его взгляд метался между отцом и Грейс — в нем кипела ненависть, смешанная с невыносимой болью и чем-то темным, что Грейс боялась даже назвать. Наконец, когда подали десерт, плотина прорвалась. — Отец, ты серьёзно? — Драко почти сорвался на крик, отшвыривая салфетку. — Она же Синнер! Она младше тебя на двадцать лет! Ты собираешься трахать ее? Девчонку, которая была моей однокурсницей?! — Его голос сорвался, превращаясь в хрип. — Ты уже спал с ней? Отвечай! Астория вздрогнула, её лицо исказилось от брезгливости. Грейс застыла, не в силах поднять глаз от тарелки. Ей хотелось умереть прямо здесь, под этим градом обвинений. — Это приказ Лорда, Драко, — Люциус остался абсолютно спокоен. Он медленно отрезал кусок мяса, словно не замечая истерики сына. — Род должен продолжаться. А так как ты и Астория не спешите с наследниками, эта обязанность ложится на меня. И Грейс — идеальный кандидат. Её кровь достаточно чиста, а её строптивость... что ж, я её выжгу. Не тебе судить мои действия. Ты — лишь наследник, который пока не оправдал ожиданий. Драко открыл рот, чтобы что-то выкрикнуть, но Люциус резко встал, сжимая локоть Грейс. Его пальцы впились в неё, предупреждая о последствиях любого движения. — Ужин закончен. У нас есть дела, которые не терпят отлагательств. Он повел её вверх по лестнице. Грейс слышала тяжелое дыхание Драко за спиной, чувствовала его гнев и бессилие. Но тяжелая рука Люциуса на её талии была напоминанием: теперь её мир сузился до размеров этой лестницы и двери спальни, за которой её ждала реальность, от которой не было спасения ни в книгах, ни в самых глубоких снах.