Глава 19: Осколки серебряного зеркала

Тяжесть ладони Люциуса на локте Грейс казалась не просто раскаленным клеймом, а настоящим железным кандалом, который при каждом шаге впивался в плоть, напоминая о её новом статусе. Он вел её вверх по широкой мраморной лестнице Мэнора с такой неумолимой, почти механической решимостью, словно конвоировал особо опасную преступницу на эшафот. Белый мрамор ступеней, освещенный лишь тусклым мерцанием магических светильников, казался холодным льдом, а бесконечные анфилады залов — чревом огромного, равнодушного зверя. Позади, в столовой, осталась гулкая, ядовитая тишина, прерываемая лишь резким звоном хрусталя — Драко, вероятно, снова наполнил свой бокал до краев, пытаясь залить алкоголем шок и отвращение. Астория, бледная и безмолвная, осталась там же, подобно фарфоровой статуэтке, украшающей семейный крах. Каждый шаг Грейс отзывался эхом в пустоте коридоров. Громадные портреты предков Малфоев — вереница бледных лиц с одинаково холодными глазами — провожали их осуждающими взглядами. Ей казалось, что нарисованные губы шепчут оскорбления, порицая её за «грязное» происхождение и «вредный» характер, который она так отчаянно пыталась подавить. Внутри Грейс, под тугим корсетом черного кружевного платья, закипало нечто первобытное. Она чувствовала, как жесткое кружево впивается в ребра при каждом резком, рваном вдохе, а на шее, там, где пульс бился как пойманная птица, выступила липкая, холодная испарина. Это не был просто страх — страх давно выгорел в подземельях, оставив лишь пепел. Это была чистая, концентрированная ярость, смешанная с невыносимой брезгливостью к самой себе и к человеку, который сжимал её локоть. Когда массивная дубовая дверь их спальни захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком, отсекая их от остального мира, Люциус наконец отпустил её. Грейс покачнулась, едва удержавшись на ногах. Он прошел к бару, его движения были резкими, лишенными привычного аристократического изящества, словно сама его плоть протестовала против того, что происходило. Стеклянный графин звякнул о край бокала — предательский звук в мертвой тишине комнаты. — Ты вела себя... приемлемо, — бросил он через плечо, его голос был сухим, как старый пергамент. — Завтра Драко и Астория уедут в поместье Гринграссов. Тебе не придется больше терпеть его истерики. Мы останемся здесь одни. Это стало последней каплей. Тихая, будничная фраза, сказанная этим бесстрастным тоном, сорвала все предохранители. Грейс почувствовала, как внутри что-то с грохотом лопнуло. Она развернулась к нему, и её глаза, обычно глубокие и спокойные, теперь горели недобрым, ядовитым огнем. — Приемлемо? — её голос, поначалу тихий и сиплый, начал вибрировать от сдерживаемого бешенства. — Ты смеешь говорить о «приемлемости», Люциус? После того, как ты выставил меня перед собственным сыном как племенную кобылу на аукционе? После того, как этот подонок Долохов обслюнявил меня своими мерзкими словами в этой самой спальне?! Ты стоял и слушал! Ты смотрел, как он пачкает меня своим взглядом! Люциус замер с бокалом в руке, но не обернулся. Его спина была прямой, как натянутая струна. — Не повышай голос, Грейс. Это не красит будущую миссис Малфой. Истерики — удел простолюдинок. — Будущую миссис Малфой?! — она почти закричала, сокращая расстояние между ними. Юбки платья шуршали по ковру, как чешуя рассерженной змеи. — Ты думаешь, это имя — величайшая милость? Это приговор! Это клеймо на лбу! Ты ничем не лучше Долохова, слышишь? Ничем! Он берет то, что хочет, силой и вонью, а ты — контрактами, угрозами и золотыми клетками. Ты такой же монстр, Люциус. Твои руки так же по локоть в крови, просто ты носишь перчатки из кожи дракона, чтобы не пачкать свои драгоценные кружевные манжеты! Моя жизнь здесь — это ад, каждый чертов вдох пропитан запахом твоего высокомерия и твоей трусости! Каждое твое прикосновение заставляет меня хотеть содрать с себя кожу! Она ждала удара. Её тело непроизвольно сжалось, плечи подались вперед, а веки прищурились в ожидании вспышки «Круциатуса» или хотя бы звонкой пощечины. Она хотела этой боли, она хотела, чтобы он наконец перестал притворяться благородным лордом. Но Люциус медленно, с пугающей аккуратностью поставил бокал на столик. Он обернулся так медленно, что это казалось движением векового ледника. И когда он посмотрел на неё, Грейс почувствовала, как её гнев натыкается на глухую, непроницаемую стену. Его лицо не было яростным — оно было серым, словно высеченным из могильного камня. В глазах не было искр, только бесконечная, высасывающая жизнь пустота. Он не подошел к ней. Напротив, он словно... обмяк. Величественная осанка Лорда Малфоя на мгновение дрогнула, приоткрыв человека, который был бесконечно, смертельно измотан. — Ты думаешь... — начал он, и его голос был хриплым, надтреснутым. — Ты думаешь, я не знаю, кто я? Ты думаешь, стены этого дома не кричат мне об этом каждую ночь, когда я пытаюсь уснуть? Он сделал шаг к окну, за которым в темноте угадывались очертания садов, где когда-то, в другой жизни, расхаживали павлины. — Ты сравниваешь меня с Долоховым. С этим животным, которое наслаждается чужой агонией. Ты думаешь, я получаю удовольствие от этого «ада»? — он горько усмехнулся, не оборачиваясь. — Нарцисса... При звуке этого имени Грейс вздрогнула. Оно прозвучало как запретное заклинание, как стон. — Все верят, что она умерла от «слабого сердца» во время войны. Газеты писали о «трагической потере». Ложь. Очередная красивая малфоевская ложь, — Люциус обернулся, и Грейс увидела, как его пальцы судорожно, до белизны суставов, сжали серебряный набалдашник трости. — Это случилось полгода назад. Лорд был недоволен моими «успехами». Он решил, что я стал мягким, что роскошь Мэнора развратила меня. Он решил испытать мою преданность самым извращенным способом. Он... он приказал мне привести её в главный зал. Перед всеми. Перед Беллой, перед Долоховым, перед этим сбродом. Люциус закрыл глаза, и на его лице отразилась такая мука, что Грейс невольно отступила назад, задевая краем платья кресло. — Он не убил её сразу заклятием. Он заставил меня смотреть, как Нагайна медленно, дюйм за дюймом, обвивает её. Знаешь, какой звук издает человеческое тело, когда змея в три человеческих обхвата начинает сжимать грудную клетку? — он посмотрел на Грейс пустыми, мертвыми глазами. — Это не просто хруст. Это влажный, чавкающий звук ломающихся ребер, которые один за другим впиваются в живые легкие. У неё пошла кровь изо рта. Из носа. Она текла по подбородку, заливая её любимое жемчужное платье, и капала на мрамор... кап, кап, кап... я до сих пор слышу, как эти капли стучали по камню в полной тишине зала. А я стоял в пяти метрах. И я смотрел ей в глаза, Грейс. Она не кричала. Она только смотрела на меня с такой жалостью... жалостью к моей трусости, которой я не заслуживал. А я? Я улыбался. Я улыбался так широко, что у меня свело челюсти, потому что Лорд следил за каждым моим мускулом. И когда она наконец затихла — когда её глаза закатились, а тело с влажным стуком упало на пол, как пустой мешок, — я аплодировал. Я хлопал в ладоши громче всех, Грейс. Я аплодировал, пока на моих манжетах засыхали брызги крови моей жены. Люциус замолчал, тяжело дыша. Грейс чувствовала, как по её рукам ползет липкий холод. Она смотрела на него и видела не хозяина Мэнора, а живой труп, чья душа была выжжена тем же огнем, который сейчас угрожал поглотить и её. — Я похоронил её в закрытом гробу, потому что смотреть там было не на что. И каждый день с тех пор я вижу её лицо. В каждой тени, в каждом бокале вина. Иногда мне кажется, что я слышу, как её кровь всё еще капает на пол кабинета. Кап. Кап. Кап... Ты думаешь, я хочу этого брака? Лорд знает, что я ненавижу себя. Он знает, что ты — живое напоминание о моем позоре, о моем возрасте, о моей полной неспособности защитить то, что мне было дорого. Ты — не мой трофей, Грейс. Ты — моя епитимья. Мое личное наказание. Каждую ночь, когда я буду касаться тебя, я буду помнить, что я делаю это потому, что я — бесправный раб. В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина, пахнущая озоном и старой пылью. Грейс заметила, что её руки дрожат так сильно, что она не может их остановить. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови, но дрожь перешла в плечи. Её ярость испарилась, оставив после себя лишь горький, едкий пепел сочувствия, которого она не хотела и боялась испытывать. — Я не Долохов, Грейс, — тихо сказал он, направляясь к двери. — Я гораздо хуже. Потому что я осознаю каждое свое преступление и всё равно совершаю его, чтобы просто дожить до следующего рассвета. Сегодня я буду спать в кабинете. Книги, которые я дал тебе... прочти их. Не ради меня. Ради того, чтобы понять правила этого ада и попытаться в нем выжить. Люциус медленно выпрямился, словно снова надевая на себя невидимые доспехи. Он поправил манжеты — на белоснежной ткани всё ещё виднелись старые, давно въевшиеся пятна? Или ей просто показалось? Его лицо снова стало маской из холодного фарфора. Дверь закрылась с негромким щелчком. Грейс осталась одна. Она опустилась на край кровати, чувствуя, как холод шелкового покрывала пробирает до костей. Она не плакала. Слезы текли сами по себе, обжигая щеки, и она не вытирала их. Она смотрела на свои руки, на тонкую полоску крови под ногтем левой руки, и не понимала, что чувствует. Жалость? Отвращение? Страх? Всё сразу и ничего. Она понимала, что эта ночь навсегда изменила всё. Люциус Малфой перестал быть для неё просто монстром. Он стал кем-то гораздо более страшным — раздавленным, жалким и бесконечно одиноким человеком. Она вспомнила лицо Драко за ужином. Теперь она понимала его шок — он видел, как отец заменяет его мать, женщину, которую Люциус любил и которую предал своим молчанием, молодой девчонкой. Это было осквернением памяти Нарциссы, и Люциус знал это лучше всех. Грейс легла на кровать, не раздеваясь. Она смотрела в потолок, где на лепнине играли блики от камина. Где-то в глубине поместья пробили часы. Полночь. В эту ночь она впервые поняла: в этой войне проиграли все. И те, кто погиб, возможно, были самыми счастливыми. Люциус сидел в кабинете, глядя на пустой бокал. Свеча на столе медленно таяла, роняя восковые слезы. Он чувствовал себя обнаженным. Он никогда никому не рассказывал о том дне. Даже Драко думал, что мать умерла во сне. Почему он рассказал это Синнер? Этой девчонке с глазами, полными огня? Может быть, потому, что её крики были слишком похожи на те, что он слышал в своей голове каждый день. Может быть, потому, что в её ненависти было больше правды, чем во всей его жизни. Он закрыл лицо руками. Завтра он снова будет Люциусом Малфоем. Он будет раздавать приказы, целовать руку Лорду. Но сегодня... сегодня он просто хотел, чтобы огонь в камине никогда не гас. Потому что в темноте Нарцисса всегда приходила за ним. И её взгляд по-прежнему был полон жалости. Тем временем внизу, в малой гостиной, Драко Малфой мерил комнату неровными шагами. Он уже успел опустошить половину графина с огневиски, и его лицо горело нездоровым румянцем. — Это безумие, Астория! Это чистое, бесприместное безумие! — он резко развернулся к своей невесте, которая неподвижно сидела в кресле. — Грейс Синнер! Она сидела со мной за одним столом на Зельеварении! Мы... мы играли в Квиддич! Она младше него на двадцать лет! Это осквернение памяти матери! Он сходит с ума, Астория! Астория Гринграсс медленно подняла взгляд. Её лицо было спокойным, как зеркальная гладь пруда, но в глубине глаз читался холодный расчет. — Драко, умерь свой пыл, — тихо произнесла она. — Твой отец делает то, что необходимо для выживания вашей фамилии. Темный Лорд приказал — он подчинился. Грейс Синнер... она дворняжка, верно. Но у неё редкая, мощная кровь. Я видела, как она смотрит на твоего отца. В ней слишком много огня. Она не так опасна, как отчаянна, Драко. Она не будет покорной куклой, как мы с тобой. — Она — Грейнджер и Поттер в одной шкуре! — выплюнул Драко, снова прикладываясь к бокалу. — Ты видела её платье? Это же вызывающе! Мой отец... он собирается... — он не смог закончить фразу, его передернуло от отвращения. — Я ненавижу её. Я ненавижу её за то, что она заняла это место. За то, что она будет спать в спальне моей матери. Она — ничтожество, решившее поиграть в аристократку. — Она — вынужденная союзница, такая же безмолвная кукла в руках Лорда, — поправила Астория, вставая и подходя к нему. Она положила руку ему на плечо, но Драко дернулся. — Она будет щитом для Мэнора. Пока Лорд увлечен этой новой «игрушкой» Люциуса, он может оставить нас в покое. Пусть она забирает на себя весь этот гнев и похоть. Грейс Синнер — это цена нашего спокойствия, Драко. Прими это как данность. Она — всего лишь сосуд для следующего поколения Малфоев. Красивый, но пустой сосуд. Драко посмотрел на неё с ужасом. — Ты такая же холодная, как они все, Астория. — Я просто хочу выжить, Драко. И тебе советую сделать то же самое. Они стояли в полумраке гостиной — два молодых человека, чье будущее было предрешено задолго до их рождения. А наверху, в темной спальне, Грейс Синнер слушала, как дождь стучит по старым дубам, и ей казалось, что это кровь Нарциссы продолжает капать на мраморный пол Мэнора. Кап. Кап. Кап. Праздник жизни в этом доме закончился навсегда.