Пролог

— Давай убежим, — предложила она. — Давай куда-нибудь денемся вместе. — Нет, — тихо ответил он и покачал головой, перебирая ее пальцы в своей руке. — Это невозможно. Во-первых, они решат, что я тебя украл. Нагонят нас. У них ружья, дубинки. Они меня убьют. Она содрогнулась и поежилась. У нее не хватило бы духу после этого просить его сбежать, но он продолжил. — Во-вторых, куда бы мы ни пришли, тебя везде заклеймят. Про тебя скажут, что ты хуже чем продажная женщина, хуже чем уличная шлюха. — Про меня не могут так сказать, — возразила она. — Я дочь Константина Моро, отец за одно это сделает с ни… — Ты, как только сбежишь со мной, станешь вне закона, — сказал он спокойно. — Даже сейчас, если нас найдут, будешь вне закона. Хотя, может, и нет. Может, я нагнетаю. Может, отец отмажет тебя. Тебя сдадут в полицию, а потом, через день, выкупят за большие деньги. Она беспокойно посмотрела на него. Глаза ее были влажными. Стеклянными. Испуганными. — А с тобой что будет? Она беспокоилась из-за его слов, что его убьют. Она вся побледнела. Лежала, как на иглах, с таким видом, будто она своими руками привела его на казнь. Она же и без него знала, что это правда, но верила в то же время совсем как дитя, что если он скажет — это не так, значит, они могут видеться снова. Жасмин шелестел над ними, ветер качал ветки, с них опадали белые лепестки, засыпая его и ее, точно снегом. Он повернулся к ней и ласково усмехнулся. В его смехе чего только не было. И любовь, и ненависть, и отчаяние, и безнадёга, и боль. Всё что угодно, только не то, зачем люди смеются. Не радость и не веселье. — Ничего, — сказал он и поцеловал ее в лоб, а потом в руку, притянув к губам как есть, с их сплетенными пальцами. Ее персиковыми, загорелыми, его темными, смуглыми от природы. — Спи, моя маленькая. Спи. Она поверила ему вмиг, потому что он никогда не лгал ей, никогда — но не в этот раз. Она знала, что он солгал. Но корить не стала. Просто он не хотел, чтобы она думала о плохом. Пусть она будет счастлива, сколько можно. В конце концов, у них не то чтобы так много времени. Первое, что с ним сделают, когда изловят — оскопят. Второе — будут долго мучить. Третье — убьют, как бешеное животное, безжалостно, а тело растащат на запчасти. Над западным Сайгоном свирепствует чума. Никто не справляется: придворные маги разводят руками, говорят, это чума из тех, которую не берут зелья. Она такая же страшная, как проказа, которая свирепствовала на этих землях, на этих рисовых полях, в этих жарких, влажных джунглях десять лет назад. У него вся семья умерла от чумы, он один остался, чтобы теперь служить в лепрозории. Он там слуга, он нет никто, у него отобрали все, даже имя, и новое он получил в ведомстве, по бумажке, и ему сделали татуировку на лице, прямо над левой бровью, чтобы люди всегда знали, кто он такой: бедняк, служащий касте отверженных другими людьми. Его звали Сотый. И на лице так и было написано.