Глава первая

Число сто 百 (bǎi) в Китае — важнейший рубеж в системе счёта. Достижение сотни символизирует полноту и завершённость. Иероглиф состоит из двух частей: верхней — «один» (一) и нижней — «белый» (白). Сочетание этих элементов создаёт образ «всего, целого» и стало символом множества, настойчивости, упорства.

***

Анна познакомилась с Сотым случайно. Ее кузен Альберт был выдвинут местной демократической партией в качестве нового чиновника; чтобы снискать расположение общества, нужно было завоевать больше голосов, а значит, больше людей, которые поставили бы за него подписи в бюллетенях. Можно было схитрить и купить бюллетени с проставленными заранее крестами против его имени, что означало бы — голосует неграмотное население, но дело в том, что четыре бюллетеня без подписей принимались за один с ней. Рисковать так сильно он не мог, у него было шаткое положение, а выиграть он был обязан. Приходилось хитрить и прибегать к разным уловкам. Абсолютное большинство голосов здесь, в Северной Провинции, принадлежало беднякам. Даже среди них были те, кто владел грамотой и мог написать свою фамилию. Так что Альберт из кожи вон лез, чтобы угодить им, богачам, среднему классу — всем, и чтобы забыть о них, как о дурном сне, через два месяца, когда закончится политическая кампания. Поскольку в Провинции несколько лет назад была вспышка проказы, разнесенной бедняками с Юга, с затопленных старых полей, осушенных тамошними чиновниками, в округе открыли старые больницы и заброшенные особняки, привели их более-менее в порядок и обозвали лепрозориями. Территории окружили железной оградой, по периметру выставили охрану. Кругом лепрозория, в который приехал Альберт Моро с молодой кузиной и женой немногим младше себя, Терезой, куда ни глянь, простирались бесконечные поля, залитые стоячей водой, блещущей под дневным солнцем, будто зеркало. Прежде ухоженные, а теперь затопленные поля плохо обрабатывались: кому было корпеть на них? Здесь жили одни старики, в этакой глуши. Тем не менее, паровой экипаж подкатил к лепрозорию, к белокаменному старому зданию, возведенному еще когда отцу Альберта было лет пять. Тут прежде был госпиталь, а до него в этих стенах жил один богатый китаец. Потом уже богатых китайцев здесь не стало; остались одни только бедные, а богатые уехали к себе, покинули Провинцию, закрылись от целого мира в своей стране, торгуя шелками, золотом, красками, чаем, порохом, эликсирами, местами на бирже, нефритом, драконьими когтями, рогами, чешуей и усами. Анну с утра мучали головные боли. У нее была менструация; каждый месяц они проходили болезненно, и она предпочла бы отлежаться сегодня дома, у бассейна, лениво обмахиваясь тонким бумажным веером в своем сером, как жемчуг, халате, расшитом бисером, и почесывать своего мраморного дога, Камура, по большому толстому лбу, по гладкой шелковистой шерсти, черной с белым, в пятнах, будто лабрадоровая яшма, и смотреть, как движется на белом его черный влажный нос, окруженый розовой дымкой; как движется, принюхиваясь ко всему на свете, и как тяжело и мягко сложены его длинные лапы с розовыми полулуниями вокруг черных подушечек, морщинистые, толстые, нежные, как младенческие пятки. Но отец отослал ее к Альберту, а Альберт велел слушаться, и в общем-то, выбора у нее не было. Двадцатилетняя Анна смотрела в окно паровой машины, похожей на безлошадный черный экипаж пополам с мордастым длинным лимузином, чудовищный, как огромная сколопендра в лаковом панцире. Анна без единой эмоции глядела на поля, небо, тонкий лес вдали, и на шар золотого солнца, похожего на раскаленную в очаге медаль. Живот схватывало, боль отпускала и нарастала. Обняв себя за талию рукой, она поджала бледные губы и ехала молча. — Дорогая, хочешь попить? — спросила Тереза. Анна покачала головой. — Нет? Точно? Хорошо. Тереза была доброй, тихой, робкой, интеллигентной. Полной противоположностью Альберта. Оба умные, но каждый по-своему. От этого ума, из-за которого они не могли договориться, они страдали. Так заведено было у богачей, что ее выдали за него замуж без любого на то согласия. Впрочем, ее согласие не требовалось. Им показали портреты друг друга задолго после того, как их отцы решили, что они будут супругами, потому что их семьи состоятельны, благочестивы, уважаемы и полезны друг другу. Впрочем, Тереза любила Альберта, а вот он ее — нет. За два месяца жизни в Провинции Анна поняла это очень хорошо, понаблюдав за ними; так хорошо, как не хотела бы понять вовсе. Альберт был одной с ней породы. Как и у Анны, у него были холодного каштана темные курчавые волосы и желтоватые светлые глаза. Загар их был абрикосовым: свежий плод среди темной зелени. Не слишком рослая, мягкая, с женственной фигурой — она, и среднего роста и красивый, с тонкими чертами и худощавым телом — он. Тем не менее, похожие, сразу видно: одна кровь. Одетые почти одинаково, он в белый костюм-тройку с золотыми часами на цепочке, с желтым бледным галстуком, убранным под жилет, она в белое платье из шелка, с желтоватым набивным рисунком, все расшитое костью в узоры, они сидели друг против друга на кожаных диванах, темно-коричневых, дорогой выделки. В платье цвета топленого молока была одета Тереза. В него, перчатки, вуаль и шапочку, убранную цветами. На ногах ее были туфли на маленьком каблучке, все в вышивке. Такие же были на Анне. — Скорее бы закончить тут со всем, — пробормотал Альберт, с прищуром глядя на поля. Он не был плохим человеком и не планировал так уж дурить людей, у которых ехал испросить голоса. Он не родился злодеем, не желал никому зла, хотя не считал, что те, кто живет здесь, одного с ним ранга. Он хотел сделать, что должно, и убраться отсюда, вот и всё. И он был хотя бы честен с собой. Тереза же не была. Она боялась лепрозория. Говорила, что сочувствует бедным больным проказой, тем, кто попал сюда, но правда заключалась в том, что она предпочла бы жалеть их издалека, никогда не видясь, не соприкасаясь с их болью, не вникая в их мир, не имея с ним ничего общего. Она хотела, чтобы никому из Моро не нужно было ехать в лепрозорий. Она боялась заразиться; страшилась вида прокаженных, замотанных в мягкие одежды, подобно саванам, и не хотела, чтобы частичка них словно бы вернулась вместе с ней в ее чистый светлый дом, полный тепла, красоты и благополучия. Она была добра, но доброта ее распространялось не на всех. Не на тех, кто бы ей врагом из-за своей страшной болезни, потому что носил ее семя в себе. Шофер подвез их к кованым воротам и остановил. Машина перестала урчать двигателем; пар, окутавший ее, растаял. Анна сузила глаза, всматриваясь сквозь решетки, увитые дикими лозами. За оградой росли пышные жасминовые деревья. Пока еще цветы не распустились, но пройдет неделя-другая, и весь сад будет в терпком, сладком аромате жасмина. Он смешается с горьким запахом дождя и воды из залива, которая наполнит поля, и с запахом земли и красной глины. Двое охранников в темной форме открыли ворота. Директор, мсье ЛеМанн, вышел встретить влиятельных гостей. С ним были начальник охраны, главный врач, целительница и пара ассистентов. Моро встречали очень тепло. Круглый и низенький мсье ЛеМанн пожал Альберту руку и вежливо припал к ладоням Анны и Терезы, убранным под перчатки. В углу сада Анна заметила несколько репортеров с фотокамерами на треногах; будут, вероятно, делать снимки для газеты, чтобы снискать расположение других избирателей. Анне не было дела до этого. Она смотрела вдаль сада, на большой пруд, зеленый и подернутый ряской, и ей было интересно, скользят ли по его поверхности водомерки. Теплая там вода или холодная. Какие деревья растут над ним. Какие цветы окаймляют его. Белый особняк неподалеку, в колониальном стиле, с колоннами, с широкой большой террасой, был облезлым и старым, но красивым; Анна подумала, что могла бы жить здесь, будь она не Моро, в этом уединении, среди жасмина и рисовых полей, и, пока кузен говорил со встречающими, пока личный помощник, который его уже поджидал здесь и командовал теперь вовсю, что и кому можно и нельзя делать, случилось то, что случилось. Из-за угла дома медленно вышла женщина, закутанная в белое. Лицо ее было покрыто вуалью. Черт не разобрать; руки под перчатками она скрепила на животе. На указательном пальце был перстень, с каким камнем, Анна не могла разобрать. Шаг ее был медленным и изящным. Она не шла, а плыла над травой, покрытой бисеринками воды, исторгаемой из разбрызгивателя неподалеку. Укрытая светлыми одеждами, с серебряным браслетом на запястье, она была одной из прокаженных, но не простолюдинкой: знатного рода, и держалась она тоже как знатная. Зачем она здесь и почему не хочет окончить жизнь в благости и покое, у себя дома? — подумала Анна. Потом была догадка. Может, из дома ее заставили уйти? Затем она отвлеклась и за спиной ее увидела мужчину. Еще один охранник. Он был молод; может, на семь или восемь лет старше самой Анны, впрочем, может, и меньше: просто он крупно сложен, а крупные люди всегда выглядят старше. Китаец, высокий, смуглый, с ровным загаром под фуражкой. В темно-синей форме, такой, что кажется почти что черной. С кожаным ремнем на талии. С железного кольца на нем свисает внушительных размеров дубинка. Тело крепкое, плотное, тяжелое. Даже под плохо посаженной формой видно, как хорошо он сложен. Рот небольшой, на подбородке ямочка. Лицо блестит от пота, ему жарко, но воротник-стойка застегнут наглухо. На руках перчатки. Лицо… Анна с интересом поставила собственную голову так, чтобы исподтишка взглянуть ему под фуражку. Пока ждали прокаженную, как она дойдет — едва-едва — до остальных, она уловила черты. Простодушные, грубые, некрасивые. Лицо щекастое, широкоскулое, с ямочками, с носогубными складками, отчего челюсть будто выдается вперед. Это выглядит грубо. Бровей не видно, уши оттопыренные, глаза маленькие, невыразительные, очень темные. Широкая шея, перерезанная воротником. На щеках рытвины. Болел оспой? Или это рубцы от старых угрей? Все может быть, но его это будто не портило. Анна разглядывала его с любопытством, будто не видела за целую жизнь ничего интереснее, чем этого человека со смешными ушами и некрасивой бугристой, как у мандарина, кожей. Он остановился позади прокаженной леди и заложил руки за спину, безразлично оглядев из-под козырька фуражки тех, кто приехал. Взгляд показался Анне в то же время строгим. Она уловила блики у его зрачков, похожие на маленькие отражения света, и отвернулась. Отвернулась только на время, чтобы никто не заметил, как она смотрит. А главное, чтобы не заметил он. Один из сотен. Один из тысяч. Ни на кого не похожий, похожий на всех. — Мистер Моро, — сказала прокаженная. Ее голос уже не был молодым. Таким он казался, во всяком случае, из-за вуали и повязок, наложенных на лицо. — Какая честь, что вы порадовали нас своим присутствием. Чем же обязаны? — Поглядеть на ваше житьё, мадам Блан, — заулыбался Альберт и без обиняков продолжил. — И заодно заручиться ценными голосами избирателей. — Люблю честных чиновников, говорящих все прямо в лоб, — рассмеялась та, глухо и сухо, будто в горле ее перекатился песок. Альберт подошел к ней ближе, взял за руку в белой тканной перчатке, вежливо сжал; Тереза не сдвинулась ни на дюйм. Ее парализовало ужасом, лицо было перекошено лишь на миг — но мига хватило, чтобы Анна это заметила. Она была уверена, это увидели и другие, но никто ничего не сказал. Интересно, что Тереза скажет Альберту наедине? Обругает его за то, что он взял прокаженную за руку? Она так мнительна. Она, наверное, теперь долго не дотронется до него, пока он не примет эликсир или не пройдет очищение в храме. Анне стало вдруг смешно, и она подавила улыбку, чуть отвернувшись. Тогда она заметила на себе быстрый взгляд. Почти незаметный, никем не узнанный, кроме нее; взгляд из-под фуражки, тихий, но пристальный, в упор. Анна не ответила на него, хотя почувствовала. Она была Моро, а он — незнакомец, охранник в лепрозории. Зачем ей на него смотреть? Альберт, круглый мсье ЛеМанн, белая как полотно Тереза и закутанная в вуали мадам Блан сочли, что солнце нынче очень жаркое и им не мешало бы спрятаться в тень. Блики от деревьев скользили по земле. Лучи пробивались между крон, будто струи света как с ветхозаветных гравюр, на которых Господь создавал мир. Анна бросила взгляд на манкий пруд. На нее не обращали внимания, никому не было интересно, чем она здесь займется без них и пойдет ли с ними. Предметом беседы стали деньги, политика, поиск лекарства от проказы. Оказывается, дом Блан спонсировал эти изыскания, вкладывая в лепрозорий львиную долю средств. Можно сказать, мадам Блан, эта фигура в белом, была местной покровительницей, пусть и не по своей воле, а по воле судьбы. Все ушли в дом; Анну вежливо подождали у дверей, но она пожаловалась: — После дороги меня немного укачало. Я останусь здесь, на воздухе. — Присоединяйтесь позже, — сказал мсье ЛеМанн и отпустил дверь. Дверь закрылась за ним. Анна тут же отвернулась, безразлично поглядев кругом себя. Во дворе помимо нее осталось двое охранников — тот, что был при мадам Блан, ушел с ней — и несколько репортеров. Они курили, шумно болтали, настраивали свои камеры. Им дела не было до того, кто их услышит, и до Анны доносилось: — … теперь в Кантоне. — … это только первые звоночки. — … а они не будут это обнародовать. Им паника к чему? — … Уолтер Саймс: он сказал, она приехала из Европы… — … страшно, если это чума… Анна отвернулась, прошлась к пруду. Голоса теперь остались позади. Они звучали все тише и тише, и без того едва слышимые, и ветер перестал доносить их до нее. Жасминовые деревья, готовые расцвести, шумели над головой, будто кто-то шуршал полотнами мокрого хлопка. Зеркальную черную гладь, разведенную зеленым, рассекали быстрые водомерки. Анна застыла над водой, наблюдая за движением на ней, и солнце блистало по поверхности, пуская прозрачные блики. Под кронами темных деревьев было свежо и покойно. Ветер убаюкивал, обнимая бесплотными пальцами; прохлада была приятной. Пройдет час, и он разнесет жар с полей, и будет удушливым и плотным, таким, что встанет в горле горячим комом при каждом вдохе, но пока не так, и Анна наслаждалась этим. Прикрыв веки, она наблюдала, как гаснет свет между ними, зыбкий и дрожащий, осененный тенями от собственных ресниц, а потом заметила кого-то по ту сторону пруда, вдали, в жасминовой роще, и пригляделась. Это были прокаженные; судя по фигурам, подростки или стайка девушек — совсем молоденьких, хрупких и тоненьких. В своих белых перевязках и свободных светло-серых халатах, подвязанных поясами на китайский манер, они были похожи на привидений. Похоже, они не замечали гостью у себя на территории и переговаривались, пересмеивались друг с другом, как обычные здоровые люди. Анна напрягла слух, подошла чуть ближе к камням, которыми выложили край большого пруда. Да, голоса женские. Интересно, о чем они говорят. Они… Вдруг позади нее кашлянули. Она вздрогнула и быстро развернулась. Лицо зарумянилось; вот еще, она не подслушивала! То, что ее за этим поймали, уязвило. Она не сразу поняла, за это мгновение, что кашлял охранник мадам Блан. Он тихо сказал, с китайским акцентом, что ее ждут в доме. Он не поднимал глаз, а фуражка была надвинута низко на лоб, так что тень падала ему на лицо, и под жасминами Анна видела только его губы и подбородок. Анна задумалась. Среди европейцев мягкие овальные подбородки у мужчин считались безвольными, круглые лица были анатомически построены так, что придавали им ненужной мягкости. Там ценились мужчины с квадратными челюстями, волевыми подбородками, острыми скулами. Почему тогда этот, круглолицый, желтый китаец, не выглядел ни капли слабовольным? Анне захотелось снять с него фуражку и посмотреть на все лицо целиком, не как на любопытный пазл, а общо, сразу: но, конечно, она никак этого не показала. Кивнула, даже спасибо не бросила — по этикету не обязана была, хотя хотела. Просто смутилась очень. Он к ней так сухо и формально, а она ему — спасибо? Ей кажется, что не он тень при своих хозяевах, а они тени при нем. Будто он так же стар, так же вечен, как эта земля и это небо, и эти деревья, и залитые водой поля, и никто из них, сколько бы ни было на каждого и на всех денег, векселей и богатств, не могут владеть самой сутью этих мест. Откуда в ней столько глупых мыслей? Анна прошла мимо охранника в дом, а он скользнул за ней, поднялся по ступенькам — совсем бесшумно, стало даже не по себе — и придержал дверь. Анна неловко кивнула. Не благодарить за такие мелочи она была приучена, особенно слуг. Особенно китайских. Здешним было даже легче, что перед ними не расшаркивались в ответ. Они всегда казались безразличными к таким вещам. Но в этот раз она все же не выдержала и хотя бы отвесила кивок, да — не как слуге, а как мужчине, который открыл бы ей дверь. Слуга ничем себя не выдал, и вблизи него Анна услышала знакомые уже запахи. Жасмин, теплый, мокрый хлопок, рисовая пудра, зеленый чай. Что-то еще, горькое. Может, его кожа. Анна подумала, какая она на вкус, если лизнуть, если укусить, и покосилась ему на плотную грудь под форменной курткой. В миг, когда она шла мимо него, в то короткое мгновение, и услышала его дыхание, случилось непоправимое. Струна внутри нее порвалась, мир смолк, тело стало легче легкого. Оно поняло быстрее разума: это была не любовь — люди называют это чувство именно так — а предзнаменование собственной привязанности, личной несвободы. Сквозь толстое каленое дверное стекло, перевитое прозрачными узорами, на изрытые щеки китайца падали солнечные пятна, то вспыхивая, то угасая. Над верхней губой блестела влажная отпотина. Анне стало почти больно, оттого что она чувствовала все это, а он нет, и стоял безразличным, а когда она вошла, затворил дверь и убрался в сторону. Какой жизнью он живет, когда снимает форму? Есть ли у него семья? А любимая? Почему он здесь служит? Может, живет в деревне Пан-Ам неподалеку? А может, ему некуда пойти? Как его зовут? В бывшем особняке уже покойного богатого китайца, куда она вошла, собрались все, кто должно. В анфиладе светлых комнат, далеко у окон, стояли Альберт, мсье ЛеМанн и мадам Блан. К Анне подошла Тереза, которая не собиралась к ним присоединиться. Она была в передних маленьких комнатках, служивших общей парадной, и взяла Анну под руку, прошептав: — Здесь невыносимо. Поскорее бы убраться отсюда. Анна привыкла ни с кем не спорить и кивать, соглашаясь, если в дело не вступал принцип или она имела совершенно другую точку зрения. Она не любила людей, не хотела говорить с ними больше положенного и впускать их себе в сердце. Терезу — тем более. Тереза была ей слишком симпатична, но Анна понимала всю их разницу и то, какими непохожими друг на друга они были. Она хотела бы подружиться с Терезой, но рано или поздно такая несхожесть свела бы их дружбу на нет, а может, сделала бы врагами. Так и бывает обычно с людьми. Сперва теплое общение, похожее на притирку двух зверей, заключенных в одной клетке, и вот вы сближаетесь, делитесь секретами, подымаете свои социальные маски, в которых вы оба милые и приветливые люди, а потом, когда становится ясно, что вместе невыносимо, потому что один хищник, а другой нет, и начинаете ненавидеть друг друга, мечтаете избавиться от этой компании, и маски уже не нужны. Анна не желала бы такой участи им с Терезой, но поручиться за ее дружелюбие не могла. Как и за собственное, впрочем. Чем сблизиться и пожалеть, лучше не сближаться вовсе. Она с безразличной вежливостью слушала, как Терезе здесь плохо и душно, как с полей веет влагой, как она чувствует запах разложения какого? Анна едва не поморщилась, она не любила, когда люди так преувеличивают в угоду своей паранойе и хочет отсюда убраться поскорее. — Скоро будут снимать репортеры, — она попыталась успокоить Терезу. — Альберт скажет пару слов для их газет, потом они сделают несколько снимков, и мы уедем. Ей было даже жалко, ведь, наверное, уедут они навсегда. Разговоров только и было что про рост партии демократов и терракт в Кантоне, который произошел предположительно из-за растущих среди простого народа слухов о чуме. Ни одна организация не взяла на себя ответственность за взорванное на центральной улице близ посольства Великобритании «хо яо» — огненное зелье, бесконтрольно распространяющийся живой огонь, который тушится только магическим пламенем. Для устранения последствий терракта были созваны чародеи из экстренной комиссии Тайного Дао, но к тому моменту заживо сгорели двенадцать человек, и пятеро сейчас в тяжелом состоянии, скорее всего, они тоже умрут. Говорили, радикалисты, которые выступают против того, чтобы Китай был британской колонией, выпустили хо яо на волю, потому что власти скрыли от простых граждан страшное: в городе уже свирепствует чума, от которой нет лекарства. Чуму привезли с Британских островов по воздуху. Ею заболели двое представителей посольства с семьями и их китайские слуги. Поскольку слуги выходили на улицы, рынки, в лавки, болезнь распространилась и дальше, за пределы богатых особняков их господ. Втайне закрыли два сиротских приюта; без лишнего шума ввели карантин в районе Байюнь, где сосредоточилось много лачуг и китайских трущоб. В Байюне находилось четыре крупных промышленных завода, и рабочие с них вынуждены были ютиться в этом квартале. Те, у кого были свои квартиры, сдавали по комнате на семью. Обычная практика для тех, кто позажиточнее, в условиях перенаселения. Другие жили в настроенных впритык бараках. Неудивительно, что болезнь распространилась в первую очередь там при такой кучности… Слухи о чуме беспокоили Анну. Она думала о том, что Кантон совсем недалеко отсюда, хотя порой ей казалось иначе, и казалось даже, что она оторвана от всех крупных городов. Когда она была совсем ребенком, чума свирепствовала на Британских островах, и от нее не было спасения. Помощи просили у загадочных чумных докторов, но плата за их услуги была непомерной: один такой толковый доктор мог разорить даже самую богатую и знатную семью. Кроме того, они брались помогать не всем, отказывая некоторым нуждающимся по своему усмотрению. Тогда родители забрали двухлетнюю Анну и ее старшего брата Франца. Они похоронили двух других дочерей, которых унес страшный недуг, и отправились в Китай, где отцовский товарищ, полковник Уэзерби, сумел озолотиться на шелке и стал важным человеком. Тогда их история не была необычной: многие уезжали в китайскую колонию, чтобы сколотить состояние, и возвращались на родину неслыханными богачами — или не возвращались вовсе. Здесь им жилось хорошо, и только в последние десять лет общество растревожилось сперва из-за проказы, а теперь вот чума догнала их. Снова. Когда репортеры заработали камерами, а у Альберта взяли короткое интервью для газеты, встреча, стало ясно всем, подошла к концу. Мсье ЛеМанн пригласил Альберта на экскурсию по лепрозорию, втайне надеясь выпытать сколько-нибудь средств на ремонт или лекарства. Живущим в этой лечебнице всегда было что-нибудь нужно, и даже при покровительстве чиновников и семей тех знатных больных, кто жил здесь, постоянно чего-то не хватало. Альберт вежливо отклонил предложение, но обещал приехать еще, уже без Терезы и Анны, один, чтобы поговорить насчет меценатства и помощи от партии демократов. Мсье ЛеМанн очень воспрянул, услышав это. Пока они беседовали, слуги принесли два толстых запечатанных конверта с уже подписанными бюллетенями. Многим прокаженным пока запретили выходить из комнат. Другим было вообще сложно это сделать без помощи медсестер и слуг. В комнату пригласили нескольких покрытых девушек, тех, кого Анна видела в саду. Они для фото подписали свои бюллетени, также сняли мадам Блан крупным планом: то, как она занесла ручку над бумагой, как склонилась за столом, и ее фигуру, окутанную вуалью, когда ладонь ей сердечно жал Альберт. — Может быть, чаю? — после того, как отстреляли затворы камер, предложила мадам Блан. — У меня есть хороший пуэр из провинции Юньнань. Тысячи лет назад она называлась Башу, и тысячи же лет назад там уже пили пуэр. — Очень соблазнительное предложение, — улыбнулся Альберт. — Разве что чашечку. Сами понимаете, нам бы успеть домой до ужина. — А то оставайтесь на ужин у нас, — рассмеялся мсье ЛеМанн, и его небольшие глаза стали совсем узкими щелочками. Анна услышала, как вздрогнула Тереза, и подавила улыбку. Альберт вежливо отказался, и мадам Блан, пока комнату покидали журналисты, пока через заднюю дверь в сад выскользнула стайка девушек, погромче сказала: — Сотый, принеси чаю, пожалуйста. Китайский охранник позади нее ожил и быстро исчез за маленькой белой дверью: ему пришлось пригнуться. Мадам Блан завела речь о том, как местные лекари обратились к традиционной для китайцев фитотерапии: чжунъяо сюэ — и преуспели, используя местные растения и травы для целебных эликсиров. Она рассказывала о забавных названиях некоторых трав, например, «коровьи колени» или «древесное белое ухо», и Альберт с мсье ЛеМанном покатывались со смеху, а Анна из вежливости тихо посмеивалась. На самом деле, чинно сложив руки на коленях и дожидаясь чая, она думала об именах и о том, как на самом деле зовут слугу, названного Сотым. Потому что имена у слуг отбирались, точно так же, как и все остальное.