Часть 3

Прошло три дня. Леви отсчитывал их по зарубкам на косяке — сто тридцать первая, сто тридцать вторая, сто тридцать третья. После смерти Клауса время снова изменилось. Раньше оно текло ровно, как вода в сточной канаве, — медленно, грязно, но предсказуемо. Теперь же оно дёргалось рывками: то растягивалось в бесконечность, пока Леви лежал без сна и смотрел в потолок, то сжималось в точку, когда перед глазами вспыхивало лицо пекаря — белое, мокрое от слёз, с кровью на губах. Он не мог перестать видеть его. Не Клауса, который покупал почку, — того он запомнил сразу, классифицировал и отложил в памяти на полку «канализационные крысы». А Клауса, который плакал, стоя на коленях в подвале собственной пекарни. Клауса, который повторял: «У меня трое детей». Клауса, который любил внука так сильно, что купил для него кусок чужого ребёнка. Леви не жалел его. Жалость была роскошью, которую он не мог себе позволить, — как мыло, как новые башмаки, как солнечный свет. Но он не мог и выкинуть его из головы. Пекарь застрял там, как кость в горле, и сколько Леви ни пытался мысленно прочистить глотку, кость сидела на месте. Кенни заметил это на второй день. — Ты опять не спишь, — сказал он, не оборачиваясь. Он сидел у стола и чистил свой нож — тот самый, с костяной рукоятью. Леви уже знал этот ритуал: после каждой работы Кенни разбирал нож, протирал каждую деталь тряпкой, смоченной в спирте, и собирал заново. Это занимало ровно полчаса. Кенни никогда не отвлекался во время чистки. — Сплю, — соврал Леви. — Ты врёшь хреново. — Кенни поднёс лезвие к свету, проверяя, не осталось ли пятен. — Рассказывай. Леви сел на тюфяке и обхватил колени руками. — У него были дети. — У многих есть дети. Это не причина не резать их. — Я знаю. Но он сказал: «У меня трое детей». И я подумал: а что, если бы у меня был отец? Кенни перестал чистить нож. Положил его на стол — медленно, аккуратно, как кладут опасный предмет, — и наконец обернулся. — У тебя был отец, — сказал он. — Где-то там, наверху. Он трахнул твою мать и исчез. Это всё, что отцы делают. Так что не выдумывай. — Я не о том. Я о том, что он любил своих детей. Наверное. Он заплакал, когда ты сказал, что они могут спуститься. — Ну, заплакал. И что? Слезы — это просто вода с солью. Они ничего не доказывают. Леви не нашёлся, что ответить. Кенни был прав — слезы ничего не доказывали. Мать тоже плакала, когда клиенты уходили, а потом вставала и шла мыть лицо в ведре. Слезы были частью Подземелья, как сырость и крысиный помёт. Они ничего не меняли. — Ты думаешь о нём, потому что он первый, — сказал Кенни, возвращаясь к ножу. — Первый всегда запоминается. Первая драка, первая женщина, первый труп. Потом привыкнешь. — Я не убивал его. — Ты смотрел. Это почти то же самое. Ты был там, ты знал, что произойдёт, и ты ничего не сделал, чтобы остановить. Этого достаточно. Леви опустил голову. Он знал, что Кенни прав. Он ничего не сделал, чтобы остановить. Не потому, что боялся, — или не только поэтому. А потому, что внутри, где-то под диафрагмой, он соглашался с тем, что Клаус должен умереть. Не за почку Луки — за что-то другое, чему Леви ещё не придумал названия. — Я не жалею, — сказал он наконец. — Просто помню. — Это хорошо, — Кенни захлопнул нож и сунул его в голенище. — Помнить — это хорошо. Только не давай памяти мешать руке. Завтра идём по второму адресу. — Худой, — сказал Леви. — Да. Герхард Штайнер. Ты назвал его подвальной крысой. — У него были длинные жёлтые ногти. — У него много чего интересного. Он не просто клиент. Он коллекционер. Леви нахмурился. — Что он коллекционирует? — Воспоминания, — ответил Кенни и больше ничего не добавил. --- Второй адрес находился на Среднем ярусе. Средний ярус был промежуточным миром — не таким грязным, как Подземелье, но и не таким чистым, как Верхний ярус. Здесь жили ремесленники, лавочники, мелкие торговцы. Улицы были уже, чем наверху, но ещё не переходили в тесные проулки Подземелья. Воздух пах угольной гарью и кожей — на Среднем ярусе было много дубильных мастерских. Кенни вёл Леви мимо водокачки — огромного сооружения из ржавого железа, которое качало воду из подземных источников и распределяло её по ярусам. Возле водокачки всегда было многолюдно: женщины с вёдрами, дети с бидонами, мужчины с флягами. Очередь змеилась вдоль стены, и никто не обращал внимания на двоих прохожих — мужчину в плаще и мальчишку с серым лицом. Седьмая линия оказалась короткой тупиковой улочкой, зажатой между дубильной мастерской и угольным складом. Доходный дом стоял в самом конце — трёхэтажное здание из серого камня, с узкими окнами и обшарпанной дверью. Вывески не было. Вместо неё над входом висела тусклая газовая лампа, горевшая даже днём. — Он живёт на третьем этаже, — сказал Кенни. — Квартира номер семь. Сегодня мы просто посмотрим. — Только посмотрим? — Да. Со Штайнером всё сложнее, чем с Клаусом. Он не пекарь-толстяк, который будет плакать и молить о пощаде. Штайнер опасен. Он бывший военный врач. Леви попытался сложить в голове «военного врача» и «человека, который покупает детские органы для коллекции». Не сложилось. — Врач? — переспросил он. — Врачи лечат людей. — Врачи режут людей, — поправил Кенни. — Просто обычно они делают это с благими намерениями. А некоторые — без. Штайнер служил в полевом госпитале на северном фронте. Ампутировал конечности, штопал раны, вскрывал трупы. Что-то там у него сломалось — то ли слишком много смертей, то ли слишком мало. Вернулся в Стены, открыл частную практику, а по ночам начал коллекционировать. — Что именно? — Части тел. — Кенни говорил буднично, как будто рассказывал о ценах на рынке. — Не просто органы, а то, что можно сохранить. Зубы, пальцы, глаза в банках. У него дома — целая кунсткамера. Грегор продаёт ему товар уже три года. Штайнер — его лучший клиент. Леви почувствовал, как желудок сжимается. Он представил банки с глазами — как те, что стоят в лавке аптекаря, только внутри плавают не травы, а человеческие органы. Он представил ящики с зубами, разложенными по размеру. Он представил пальцы, заспиртованные в стеклянных цилиндрах. — Мы идём смотреть, — повторил он. — А потом? — А потом ты расскажешь мне всё, что увидишь. И мы придумаем, как его убить так, чтобы он понял. — Что понял? — Что его коллекция не стоит ничего, — сказал Кенни, и Леви впервые за долгое время услышал в его голосе эмоцию. Не гнев — что-то холоднее. Что-то похожее на отвращение. --- Они вошли в доходный дом. Внутри пахло варёной капустой и сырой штукатуркой. Лестница была узкой, с выщербленными ступенями. На площадке второго этажа кто-то ругался за дверью, а на третьем стояла тишина — глухая, ватная, неестественная для дома, где живут люди. Квартира номер семь находилась в конце коридора. Кенни остановился за несколько шагов до двери и присел на корточки рядом с Леви. — Смотри, — прошептал он. — В замочную скважину. Если услышишь шаги — сразу отходим. Леви кивнул и приблизился к двери. Замочная скважина была старой, с широким отверстием. Он прижался глазом к металлу и замер. Внутри горел свет. Квартира была большой — гораздо больше, чем каморка Леви, больше, чем весь этаж их подземного дома. Стены увешаны тёмными обоями с растительным узором. Пол застелен ковром — настоящим ковром, с вытканными цветами и бахромой. В углу стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами и инструментами, похожими на хирургические. Но главное было не в мебели. Вдоль стен стояли стеллажи. Высокие, от пола до потолка, заставленные стеклянными банками. В каждой банке, подсвеченной газовой лампой, что-то плавало — белесое, полупрозрачное, жуткое. Леви различил глаз — человеческий глаз, смотревший прямо на него сквозь стекло и раствор формалина. У него была светло-каряя радужка и маленький лопнувший сосудик в уголке. В соседней банке плавали пальцы. Три пальца, аккуратно отрезанные, с чистыми ногтями — не такими, как у Клауса, а ухоженными, подпиленными. Детские пальцы. Сердце Леви забилось быстрее. Он перевёл взгляд правее и увидел самого Штайнера. Худой сидел за столом, спиной к двери. Он был одет в домашний халат тёмно-зелёного цвета. Его длинные волосы — Леви не заметил их в прошлый раз из-за поднятого воротника — были собраны в хвост на затылке. Перед ним на столе лежал раскрытый альбом, и он что-то в него вклеивал, работая пинцетом и маленьким пузырьком клея. Леви пригляделся. Это были не фотографии. Это были пряди волос. Белокурая прядь, перевязанная синей лентой. Тёмно-русая, заплетённая в косичку. Рыжая, приклеенная к странице засахаренным клеем. И ещё десятки — чёрные, каштановые, пепельные. Под каждой прядью была подпись: имя, возраст, дата. — Лиза, 8 лет, 24 октября, — прочитал Леви одними губами. Прядь была светлой, почти золотой, перевязанной белой ниткой. Штайнер отрезал её у той самой девочки. У Лизы. Прежде чем её разрезали на части и распродали по адресам. Леви отшатнулся от двери так резко, что Кенни едва успел подхватить его. — Что? — одними губами спросил Кенни. — Волосы, — выдохнул Леви. — Он собирает волосы. Кенни нахмурился. Потом кивнул и потянул Леви за рукав, уводя от двери. Они спустились по лестнице, миновали площадку с крикливой соседкой и вышли на улицу, где пахло углём и кожей. Только там Леви смог перевести дыхание. — Волосы, — повторил он. — У него целый альбом. И банки с глазами. И пальцы. И Лизу он тоже записал. Имя, возраст, дату. — Я же говорил, он коллекционер. — Кенни не выглядел удивлённым. — Волосы — это мелочь. В прошлый раз, когда я у него был, он хвастался, что у него есть зубной ряд пятилетнего мальчика. Все двадцать молочных зубов, вырванных до того, как они начали выпадать. Леви затошнило. Он наклонился и упёрся руками в колени, ожидая, что его вырвет. Но рвоты не было — в желудке было пусто. Он не ел со вчерашнего вечера. — Я не понимаю, — сказал он, выпрямляясь. — Клаус купил почку для внука. Марта — роговицу. А этот… зачем ему волосы? Зачем ему глаза в банках? — Потому что он хочет владеть. — Кенни закурил, выпустил дым в узкую щель между домами. — Клаус хотел спасти. Марта хотела вылечить. Штайнер хочет обладать. Он смотрит на ребёнка и думает: «Это красиво. Я хочу, чтобы это было моим навсегда». И он покупает не функцию — он покупает красоту. — Это бессмысленно. — Да. Но именно такие, как он, самые опасные. Потому что им не нужна причина. Им нужен объект. Леви посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали. Он сжал их в кулаки, пытаясь унять дрожь. — Как мы его убьём? Кенни усмехнулся. — Завтра. Сегодня ты увидел достаточно. — Он бросил окурок в лужу и раздавил каблуком. — Штайнер выходит из дома каждый вечер в одно и то же время. Идёт в пивную на Первой линии и сидит там до полуночи. Возвращается через проулок за угольным складом — там нет фонарей. Мы будем ждать его там. — Ты хочешь, чтобы я… — Нет. Штайнера я беру на себя. — Кенни посмотрел на Леви. — Он слишком опасен для твоего первого раза. Но ты будешь смотреть. — Смотреть, — повторил Леви. — Всегда смотреть. — Пока да. Но когда-нибудь ты сделаешь это сам. Они пошли обратно, в Подземелье, и Леви думал о том, что он увидел в замочную скважину. О глазе в банке, который смотрел на него так же внимательно, как он сам смотрел на покупателей в «Чистом доме». О золотой пряди, перевязанной белой ниткой. О пальцах с чистыми ногтями. Штайнер коллекционировал детей. Не целиком — по частям. Глаза, зубы, пальцы, волосы. Он собирал их, как другие собирают марки или монеты. Он классифицировал их, подписывал, раскладывал по банкам и альбомам. Леви вдруг понял, что он сам делает то же самое. Он классифицировал людей по ногтям. Он запоминал их лица и адреса. Он создавал каталог крыс в своей голове и ждал, когда Кенни вырежет их одну за другой. Разница была только в том, что он не хранил частей тел. Пока. --- На следующий вечер они вышли затемно. Леви уже привык к ночным вылазкам — они стали частью его жизни, как зарубки на косяке и мытьё рук. Он натянул башмаки, проверил, что маленький нож лежит в кармане, и встал у двери, ожидая Кенни. Кенни надел плащ, сунул нож в голенище и кивнул. — Пошли. Они поднялись на Средний ярус по тому же маршруту, что и в прошлый раз. Улицы были пустынны — вечером здесь ходили только фонарщики, зажигавшие газовые лампы, и патрульные. Кенни знал расписание патрулей и шёл так, чтобы не встретить ни одного. Проулок за угольным складом оказался узким и тёмным. С двух сторон его сжимали высокие стены — складская с одной стороны, дубильная мастерская с другой. Пахло углём, кислотами и мочой. Земля под ногами была чёрной от угольной пыли. Кенни встал за выступом стены, и Леви прижался к нему, стараясь не дышать. — Он пройдёт здесь примерно через час, — прошептал Кенни. — Когда появится, ты не двигайся. Просто смотри. — Я понял. — И запоминай. Это важно. — Почему? — Потому что Штайнер — это то, чем ты можешь стать, если перестанешь мыть руки. Леви не нашёлся, что ответить, и тишина снова сомкнулась вокруг них. Ждать в проулке было хуже, чем в каморке. Здесь не было стен, которые защищали, и углов, в которые можно было забиться. Здесь были только холод, угольная пыль и ожидание. Леви смотрел на чёрную землю под ногами и думал о том, что через час эта земля пропитается кровью. Время тянулось медленно. Леви уже научился измерять его по ударам сердца — примерно семьдесят ударов в минуту, когда он спокоен. Сейчас сердце билось чаще, и он насчитал девяносто ударов, прежде чем в конце проулка показалась фигура. Штайнер. Он шёл нетвёрдой походкой, слегка покачиваясь, — видимо, в пивной он выпил больше обычного. Плащ был расстёгнут, волосы растрепались. В одной руке он держал сумку, в другой — незажжённый фонарь. Он не смотрел по сторонам — он был у себя на районе, на Среднем ярусе, где с ним никогда ничего не случалось. Кенни вышел из тени. Это произошло так быстро, что Леви едва успел заметить движение. Один миг Кенни стоял рядом, прижавшись к стене, а в следующий — уже перекрывал Штайнеру дорогу. Нож блеснул в бледном свете далёкой лампы. — Добрый вечер, доктор, — сказал Кенни. Штайнер замер. Его рука с фонарём дрогнула, но он не выронил её. Леви увидел, как его лицо меняется — сначала удивление, потом узнавание, потом холодное, расчётливое спокойствие. — Аккерман, — сказал он. — Я думал, вы работаете только на Грегора. — Я работаю на себя. Грегор — временный клиент. — И вы пришли, потому что он меня заказал? — Штайнер говорил спокойно, даже с лёгким интересом. Он не боялся. Это пугало Леви больше, чем если бы он кричал, как Клаус. — Нет. Я пришёл, потому что ты мне не нравишься. — Кенни шагнул ближе. — Твои деньги пахнут так же, как и все остальные, но ты тратишь их на странные вещи. — Коллекционирование не преступление. — Зависит от коллекции. Штайнер вздохнул — почти разочарованно, как будто ему надоело объяснять очевидное. — Я мог бы предложить вам денег, но, полагаю, вы не возьмёте. — Не возьму. — Тогда давайте сделаем это быстро. У меня дома недописанный альбом. Кенни ударил. Леви видел этот удар десятки раз — молниеносный, точный, рассчитанный до миллиметра. Обычно он попадал в горло, и жертва умирала, не успев издать ни звука. Но Штайнер оказался быстрее, чем можно было ожидать от пьяного. Он повернулся боком, пропуская нож мимо себя, и ударил Кенни сумкой в лицо. Кенни пошатнулся. Штайнер отбросил сумку и выхватил из-под плаща скальпель. Леви не знал, откуда он его достал — возможно, он всегда носил его с собой, как Кенни носил нож. Скальпель блеснул в темноте узким, хищным лезвием. — Вы думаете, я не ожидал? — сказал Штайнер, отступая на шаг. — После того, что случилось с Клаусом? Весь рынок уже знает. Пекаря нашли в подвале с перерезанным горлом. Я не дурак, Аккерман, я знал, что вы придёте. — Тогда почему не сбежал? — Потому что я хотел посмотреть на вас. — Штайнер улыбнулся, и в этой улыбке было что-то нечеловеческое. — Вы убили Клауса. Интересно, как вы убьёте меня. Кенни не ответил. Он кружил вокруг Штайнера, перебрасывая нож из руки в руку, выжидая момент. Штайнер делал то же самое, но его скальпель был короче, и он держался ближе к стене, прижимаясь спиной к камню, чтобы никто не зашёл сзади. Леви смотрел, затаив дыхание. Это был не бой — это был танец. Медленный, осторожный, смертельный. Двое мужчин, два ножа, два способа убивать. Кенни сделал ложный выпад, и Штайнер повёлся на него — скальпель рассёк воздух там, где Кенни только что стоял. В ту же секунду Кенни перехватил его руку, вывернул запястье и вонзил нож ему в бок. Штайнер выдохнул — коротко, сдавленно, как будто из него выпустили воздух, — и опустился на колени. Скальпель выпал из его пальцев и звякнул о камни. — Не в горло, — прохрипел он. — Я хочу видеть. — Видеть что? — спросил Кенни, вытирая нож о его плащ. — Альбом. Вы ведь сожжёте его? — Да. — Жаль. — Штайнер кашлянул, и на губах у него выступила кровь. — Там было тридцать семь прядей. Самая красивая — Лиза. Вы бы видели её волосы, Аккерман. Они были как золото. Леви стоял в тени и смотрел, как Штайнер умирает. Это было не так быстро, как с Клаусом, — кровь вытекала медленнее, и Худой оставался в сознании почти минуту. Он не плакал, не молил о пощаде, не проклинал. Он просто смотрел в небо — в узкую щель между домами, где виднелся край каменного свода, — и улыбался. — Там, на фронте, — прошептал он, — я видел, как умирали сотни людей. Они кричали, пока я резал им конечности. А эти дети… они даже не кричали. Просто смотрели. Как тот мальчик в углу. Леви замер. Штайнер говорил о нём. — Я видел тебя, — сказал Штайнер, поворачивая голову в сторону тени, где прятался Леви. Его глаза уже стекленели, но всё ещё видели. — Ты смотрел на меня в зале. Я запомнил твой взгляд. Ты тоже коллекционер, мальчик. Только ты коллекционируешь лица. Леви не ответил. Штайнер улыбнулся в последний раз, и жизнь ушла из его глаз. Кенни постоял над телом, потом наклонился, подобрал скальпель и сунул его в карман. — Уходим. — А он? — спросил Леви. — Останется здесь. Завтра его найдут угольщики. К тому времени мы уже всё закончим. — Что закончим? — Альбом. Они вошли в квартиру Штайнера через чёрный ход. Кенни открыл замок отмычкой за полминуты, и они оказались внутри. Всё было так же, как вчера, — стеллажи с банками, дубовый стол, тёмные обои. Но теперь Леви видел это не через замочную скважину, а вблизи. Глаз в банке смотрел на него. Пальцы плавали в мутном растворе. Зубы лежали рядами в деревянных коробочках, подписанных аккуратным почерком: «Верхний резец, мальчик 7 лет», «Клык молочный, девочка 5 лет», «Моляр, мальчик 9 лет». Леви остановился у одной из коробочек. На ней было написано: «Лука, 10 лет. Зуб передний, со щербинкой». — Это его, — сказал Леви. — Что? — Кенни обернулся. — Лука. Мальчик, чью почку купил Клаус. У него была щербинка на зубе. И вот его зуб. Кенни подошёл, взял коробочку в руки и долго смотрел на неё. — Да, — сказал он наконец. — Это Лука. — Что мы с этим сделаем? — Сожжём. Всё. Они нашли альбом на столе. Он был раскрыт на странице с золотой прядью — последней записью Штайнера. «Лиза, 8 лет, 24 октября», — было написано под ней. Леви осторожно закрыл альбом и прижал его к груди. Ему показалось, что он весит больше, чем должен. Как будто в нём были не только волосы, но и что-то ещё — что-то, что осталось от детей, которых убил Грегор. Кенни собрал банки в мешок. Они вышли через чёрный ход, спустились в коллектор и дошли до канализационного стока, где вода текла достаточно быстро. — Бросай. Леви опустил альбом в воду. Страницы намокли, чернила поплыли, имена исчезли. Прядь Лизы — золотая, перевязанная белой ниткой, — закружилась в водовороте и исчезла в темноте. Кенни разбил банки одну за другой. Глаза и пальцы полетели в воду, и их унесло течением. Зубы пошли на дно, как мелкие камешки. Когда всё закончилось, Леви стоял у края стока и смотрел на свои руки. Они дрожали, но уже меньше. Он подумал о том, что Штайнер назвал его коллекционером. — Это правда? — спросил он. — Что именно? — То, что он сказал. Что я тоже коллекционер. Кенни помолчал. — В каком-то смысле — да, — сказал он. — Ты запоминаешь людей. Ты классифицируешь их. Ты хранишь их в голове. Это тоже коллекция. — Но я не храню части тел. — Пока. Леви поднял на него взгляд. — Я не стану, как он. — Откуда ты знаешь? — Потому что я мою руки. Кенни посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом кивнул. — Тогда мой. Мой их, пока кожа не сойдёт. Может, это поможет. Леви так и сделал. Когда они вернулись в каморку, он полночи тёр ладони в ведре, пока вода не стала красной от крови — на этот раз его собственной. Кожа на костяшках лопнула, но боль была очищающей. Она напоминала ему, что он жив. Что он ещё чувствует. Что он ещё не стал Штайнером. Когда он наконец лёг, его руки были замотаны в тряпки, пропитанные холодной водой. Жжение постепенно стихало. Леви закрыл глаза и увидел Лизу — её золотые глаза, её светлые волосы, её взгляд, брошенный на него перед тем, как её увели. Она тоже смотрела на него. Она тоже запомнила его. Может быть, они все были коллекционерами. Может быть, весь мир был одной большой коллекцией, где одни люди собирали другие, как бабочек на булавки. Но Леви решил, что его коллекция будет другой. Он будет помнить их не как объекты. Он будет помнить их как имена.