Часть 4

После смерти Штайнера Леви перестал говорить. Не навсегда — Кенни знал, что это временно, как лихорадка или голод. Просто мальчику нужно было переварить то, что он увидел в проулке за угольным складом. Переварить скальпель, блеснувший в темноте, и альбом с волосами, и зуб Луки в деревянной коробочке. Переварить слова умирающего коллекционера: «Ты тоже коллекционер, мальчик». Леви молчал три дня. Он делал всё, что обычно: вставал до сигнала ламп, мыл руки, проверял нож под тюфяком. Он ел, когда Кенни давал ему еду, и спал урывками, когда тьма за окном сгущалась до абсолютной черноты. Но он не произносил ни слова, только кивал или мотал головой, и Кенни не настаивал. Кенни понимал молчание лучше, чем слова. Он сам когда-то молчал целый год — после того, как убил своего первого человека. Это была женщина, и она просила пощадить её детей, и Кенни зарезал её вместе с детьми, потому что так велел заказчик. После этого он год молчал, а потом заговорил снова, но уже по-другому — жёстче, рубленей, без лишних слов. Как будто слова стали такой же редкостью, как патроны, и их следовало тратить только по делу. Леви проходил через то же самое. На четвёртый день он заговорил. — Кто следующая? Кенни сидел у стола и зашивал дыру на рукаве — грубой суровой ниткой, стежок за стежком. Он поднял глаза, посмотрел на Леви, но ничего не сказал о трёхдневном молчании. — Марта, — ответил он. — Госпожа Марта фон Зильбер. Ты назвал её рыжей амбарной крысой. — У неё был красный лак на ногтях. — До сих пор есть, я проверял. Она маникюрша посещает каждую среду. — Ты уже следил за ней. — Конечно. — Кенни откусил нитку и спрятал иглу в жестяную коробку. — Я всегда слежу, прежде чем резать. Это правило. Леви кивнул. Он уже знал это правило: Кенни никогда не убивал вслепую. Он ходил по адресам, смотрел, запоминал расписание, привычки, слабости. Убийство было последним шагом, а не первым. Первым всегда была разведка. — Когда? — Завтра. Она живёт в Аристократическом квартале. Туда просто так не войти — патрули, ворота, охрана. Но есть способ. — Какой? Кенни усмехнулся и вытащил из-под стола свёрток — длинный, завёрнутый в промасленную бумагу. Он развернул его, и Леви увидел одежду. Не их обычную — потрёпанные куртки и грубые штаны. А другую, чистую, приличную. Кремовая рубашка, тёмно-синий сюртук, узкие брюки, начищенные ботинки. — Это тебе, — сказал Кенни. — Я не ношу такого. — Теперь будешь. Мы пойдём к Марте не как убийцы. Мы пойдём как курьеры от Грегора. — Она знает Грегора? — Конечно. Она покупает у него роговицы раз в месяц. — Кенни бросил одежду на тюфяк. — Я узнал, что Грегор обычно присылает к ней мальчишку-посыльного с отчётами о новых лотах. Марта ждёт такого посыльного завтра в полдень. Леви посмотрел на сюртук. Он был почти новым, только на локте виднелась штопка. От него пахло мылом и крахмалом — запахами Верхнего яруса, которые всё ещё казались Леви чужими. — Значит, я буду посыльным. — Да. Ты войдёшь в особняк, вручишь ей фальшивое письмо и отвлечёшь. А я войду следом, через чёрный ход. И мы поговорим с ней. — Просто поговорим? — Для начала. А потом посмотрим. Леви поднял сюртук и приложил к груди. Он был ему почти впору — Кенни хорошо угадал с размером, или, может, стащил из какого-нибудь богатого дома. Ткань была мягкой, непривычно приятной на ощупь. Он подумал: в такой одежде ходят люди, которые покупают детские почки. Люди, которые не знают, что такое коллектор. Люди, которые спят на чистых простынях. И он наденет её завтра и войдёт в их мир. — Я готов, — сказал он. Кенни кивнул и снова взялся за шитьё. На следующее утро Леви впервые в жизни надел чистую одежду. Это было странное чувство. Сюртук сидел на плечах, как чужая кожа, — слишком мягкая, слишком ровная, без единой дыры. Ботинки жали в носках, но он мог терпеть. Рубашка пахла крахмалом, и этот запах перебивал привычную вонь Подземелья, создавая иллюзию, будто он уже наверху. — Выглядишь почти как человек, — хмыкнул Кенни, оглядывая его. — Только рожа серая. Но аристократы на цвет лица не смотрят, они вообще на прислугу не смотрят. — Я должен что-то говорить? — Скажешь: «Госпожа фон Зильбер, вам письмо от господина Грегора». Всё. Больше ничего. Она возьмёт письмо, прочитает, и пока она этим занята, я появлюсь. — А если она заподозрит? — Не заподозрит. Она ждёт курьера. Грегор действительно присылает ей мальчишек. Она к ним привыкла. — Откуда ты знаешь? — Потому что я говорил с одним из них. — Кенни поправил плащ и проверил нож в голенище. — Парнишка по имени Том. Он носил письма Марте три раза. Я нашёл его вчера в пивной и спросил. — И он просто рассказал? — Я заплатил ему. Мало. Он всё равно был рад. Леви не стал спрашивать, жив ли до сих пор этот Том. Не всё ли равно. Они вышли из каморки и двинулись к Верхнему ярусу. Аристократический квартал был другим миром. Даже Верхний ярус, где жил Клаус, казался Леви почти недосягаемым, но Аристократический квартал превосходил его во всём. Здесь улицы были вымощены не булыжником, а гладким камнем, почти белым. Фонари стояли не только на перекрёстках, но и вдоль каждой ограды, и горели они не газом, а настоящим маслом. Воздух пах цветами — розами, лавандой, какими-то сладкими духами, которые сочились из каждого раскрытого окна. Особняк Марты фон Зильбер стоял в глубине сада, обнесённого кованой оградой. Дом был двухэтажным, с синей крышей — как и говорилось в списке — и белыми колоннами у входа. Над крышей развевался флаг с гербом, а по обе стороны парадной двери стояли каменные вазы с живыми цветами. Леви никогда не видел живых цветов. Они росли прямо в земле — настоящей чёрной земле, покрытой мульчей, — и тянулись к свету, который падал сквозь щели в каменном своде. Леви остановился и уставился на них. Лепестки были красные, как лак на ногтях Марты. — Не залипай, — шикнул Кенни. — Ты курьер, а не садовник. Они разделились у входа. Кенни скользнул в боковой проулок, ведущий к чёрному ходу, а Леви остался один перед парадной дверью. Сердце колотилось, но он заставил себя дышать ровно. Кенни говорил: если боишься, представь, что ты уже мёртв. Мёртвые не боятся. Он постучал. Дверь открыл слуга — высокий, сутулый, в тёмно-серой ливрее. Лицо у него было такое, будто он нюхал что-то кислое. — К госпоже фон Зильбер, — сказал Леви, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Письмо от господина Грегора. Слуга оглядел его с головы до ног и посторонился. — Жди здесь. Леви вошёл в холл. Внутри было ещё богаче, чем снаружи. Пол из мрамора — Леви видел мрамор только однажды, в доме одного ростовщика, которого Кенни вытряхивал из долгов. Стены увешаны картинами в золочёных рамах. С потолка свисала хрустальная люстра, и её подвески звенели на сквозняке, как стеклянные колокольчики. Пахло воском, духами и чем-то сладким — печеньем, наверное, или пирогом. Леви стоял и запоминал. Привычка, от которой он уже не мог избавиться. Слуга: ногти короткие, чистые, но с обломанным краем на указательном пальце — чем-то зацепился. Домработница: мелькнула в коридоре, ногти жёлтые от щёлочи. Садовник: за окном подстригает куст, ногти в земле. Он запоминал их всех, хотя они не были в списке. На всякий случай. — Пройди, — слуга вернулся и махнул рукой. — Госпожа примет тебя в гостиной. Леви прошёл по длинному коридору, мимо дверей с витражами, и вошёл в комнату, которая была больше их каморки раз в двадцать. Окна выходили в сад, и свет, падавший сквозь стекло, был мягким, золотистым — солнечным. У камина в кресле сидела Марта. Она выглядела иначе, чем в «Чистом доме». Там она была холодной деловой женщиной, оценивающей товар. Здесь она была хозяйкой — в длинном домашнем платье цвета слоновой кости, с жемчужной ниткой на шее и кружевной шалью на плечах. Волосы убраны в высокую причёску. Лицо напудрено. Ногти — всё те же, покрытые тёмно-красным лаком. Рыжая амбарная крыса в своей гнездовой норе, — подумал Леви. — Красивая, ухоженная, смертельно опасная только в углу. Но здесь она не в углу. Здесь она дома. — Письмо? — спросила Марта, не поднимая глаз. Она держала в руках чашку чая — тонкий фарфор с синим ободком. Пар поднимался над чашкой, и запах был совсем не такой, как тот чай, который иногда заваривал Кенни. Настоящий чай, с листом, а не с травяной трухой. — Да, госпожа. — Леви вытащил из-за пазухи сложенный лист — тот самый, что Кенни написал утром. Почерк был чужой, аккуратный, не похожий на каракули Кенни. Леви не знал, откуда Кенни взял образец почерка Грегора. Марта взяла письмо, не глядя на мальчика, и сломала печать. — «Госпожа фон Зильбер, — прочитала она вслух, — спешу сообщить, что у нас появился новый лот…» Она замолчала. Леви знал, что в письме написано. Вернее, знал, что там не написано ничего про новый лот. Кенни написал всего одну строку — ровно столько, чтобы Марта замолчала и нахмурилась. — Что это значит? — спросила она. — Здесь написано только: «Вы знаете, зачем мы пришли». Леви не ответил. В этот момент из коридора раздался тихий звук — короткий вскрик слуги, переходящий в хрип, и глухой стук падающего тела. Марта подняла глаза. Впервые она посмотрела на Леви — не как на посыльного, а как на угрозу. Её пальцы, сжимавшие чашку, напряглись, и лак блеснул в свете камина. — Кто ты? Дверь гостиной отворилась, и вошёл Кенни. Плащ его был испачкан кровью — слуга, видимо, пытался сопротивляться. Нож уже был в руке, и Кенни не спешил его прятать. Он закрыл за собой дверь и прислонился к косяку, лениво оглядывая гостиную. — Добрый день, госпожа фон Зильбер, — сказал он. — Прошу прощения за вторжение. Ваш слуга немного утомился и решил полежать в коридоре. Марта не закричала. Не бросилась к двери. Она осталась в кресле, только поставила чашку на столик — медленно, осторожно, чтобы не расплескать. — Вы — Аккерман, — сказала она. — Я слышала о вас. Говорят, вы убили Клауса и Штайнера. — Говорят правду. — И вы пришли за мной. — Именно. Марта помолчала, и Леви увидел, как что-то меняется в её лице. Не страх — расчёт. Так смотрит торговка на рынке, прикидывая, сколько можно выторговать за тухлую рыбу. — Сколько вам заплатил Грегор? — спросила она. — Я заплачу вдвое. Втрое. Назовите цену. — Мне платит не Грегор, — ответил Кенни. — Я работаю на себя. — Тогда зачем вам меня убивать? Я ничего вам не сделала. — Не сделали? — Кенни отошёл от двери и медленно двинулся по гостиной, разглядывая картины на стенах. — Вы покупали роговицы у Грегора. Десятки роговиц за последние пять лет. Неужели у вашего внука так часто портится зрение? Марта побледнела, но не сдалась. — Я не обязана вам отчитываться. — Не обязаны. Но мне интересно. — Кенни остановился перед портретом, висевшим над камином. На нём был изображён мальчик лет двенадцати с ангельским лицом и светлыми кудрями. — Это ваш внук? — Да. Эдвард. — Красивый мальчик. У него ваши глаза? Марта молчала. — Нет, не ваши. — Кенни пригляделся. — У вас серые глаза, а у него на портрете карие. Значит, роговицы, которые вы покупаете, не для него. По крайней мере, не только для него. — Я не обязана… — Вы уже говорили. — Кенни повернулся к ней. — Давайте я расскажу, что я думаю. А вы меня поправите, если я ошибусь. Он сел в кресло напротив, положил нож на подлокотник и закинул ногу на ногу. — Пять лет назад у вашего внука действительно было больное зрение. Вы обратились к Грегору, купили роговицу, и операция прошла успешно. Эдвард стал видеть. Но вам понравилось. Не операция — сам процесс. Вы почувствовали себя благодетельницей. Вы спасли мальчика. И вы захотели повторить это чувство. Марта смотрела на него не отрываясь. — Вы стали покупать роговицы снова, — продолжал Кенни. — Не для Эдварда, а для других. Вы жертвовали их в больницы, в приюты, а может, и сами участвовали в операциях — вы ведь учились на медсестру до замужества, я проверял. Вы стали доброй самаритянкой, которая дарит зрение слепым. Вас хвалят в газетах. Вас называют благотворительницей. Вы сами поверили, что делаете добро. — Я действительно делаю добро! — голос Марты дрогнул впервые. — Я спасаю людей! Да, роговицы достаются мне от Грегора, но я не убиваю тех детей! Я только покупаю то, что уже готово! — «То, что уже готово», — повторил Кенни. — Вы говорите о детях, как о хлебе в пекарне. Вы знаете, откуда они берутся? — Нет! И не хочу знать! — А я расскажу. — Кенни наклонился вперёд. — Детей находят в Нижнем секторе. Их подбирают на улицах, воруют из трущоб, иногда выкупают у родителей, которые не могут их прокормить. Грегор держит их в подвале. Он не тратит на них анестезию, потому что анестезия стоит денег, а товар не должен дорожать. Их режут в сознании. Они кричат, пока у них вырезают почки и печень. А когда очередь доходит до роговиц, они ещё живы. Потому что роговицу нельзя брать у мёртвого — она мутнеет. Марта закрыла глаза. — Прекратите. — Не прекращу. Вы хотели знать. Слушайте. Девочку по имени Лиза резали двадцать минут. Ей было восемь лет. У неё были золотые глаза, и вы купили одну из её роговиц. Прямо там, в зале, вы светили в её глаз фонариком и радовались, что материал свежий. — Я не знала! — Марта вскочила с кресла. — Мне сказали, что это сироты, которые всё равно умрут! — Вам так удобно было думать. — Это правда! Я спасала людей! Да, ценой чужих жизней, но так устроен мир! Кто-то умирает, кто-то живёт! Я выбрала сторону живых! — Вы выбрали сторону себя, — сказал Кенни. — Просто вам нравилось, когда вас называют спасительницей. И вы готовы были закрыть глаза на то, откуда берутся роговицы. Буквально. Он встал и взял нож. — Я не буду вас резать долго, госпожа фон Зильбер. Вы не Штайнер — вы не коллекционировали части тел. Вы просто закрывали глаза. Но иногда этого достаточно. — Подождите! — Марта отступила на шаг, и её лицо исказилось — страх наконец прорвался наружу. — Я заплачу! Я отдам всё, что у меня есть! Я уеду из Стен! Я больше никогда… — Вы смотрели девочке в глаза, — перебил Кенни. — Вы светили фонариком в её зрачок. Вы видели, что она живая. И вы купили её роговицу. Вы знали. Вы всё знали. Марта бросилась к двери. Леви стоял у неё на пути. Она налетела на него — высокая, сильная, пахнущая духами и страхом, — попыталась оттолкнуть. Но Леви не сдвинулся. Он упёрся ногами в пол и схватил её за запястья. Прикосновение было неожиданным. Её кожа была мягкой, тёплой, ухоженной, как дорогая ткань. Она никогда не работала руками — ни стирки, ни готовки, ни грязной воды. Её ногти с красным лаком впились Леви в ладони, оставляя алые полумесяцы. Лак был гладким, как стекло. — Пусти! — выдохнула она. — Ты же ребёнок! Ты не можешь! Леви посмотрел на неё. — Я не ребёнок, — сказал он. — Я Леви. И я там стоял. Марта замерла. — Ты… ты был там? В «Чистом доме»? — Да. — И ты смотрел? — Да. Что-то сломалось в её глазах. Может быть, надежда на то, что всё происходящее — ошибка. Может быть, вера в то, что мир справедлив, а она — добрая женщина, которая помогает слепым. Может быть, просто инстинкт самосохранения, который угас, когда она поняла: этот мальчик не простит. Кенни подошёл сзади. — Отойди, — сказал он Леви. Леви отпустил её запястья и отступил в сторону. Марта не побежала. Она повернулась к Кенни, и её лицо было белым как мраморный пол под ногами. — Сделайте быстро, — прошептала она. — У меня внук. Он ждёт меня наверху. — Я знаю, — сказал Кенни. — Поэтому я отпустил слугу. Он отведёт Эдварда в сад и не даст ему войти, пока всё не закончится. Ваш внук не увидит вас мёртвой. Впервые за всё время Марта заплакала. Не как Клаус — не истерично, не с мольбами. Слезы просто потекли по её напудренным щекам, оставляя мокрые дорожки на безупречной коже. — Спасибо, — сказала она. Кенни не ответил. Он шагнул к ней и перерезал горло. Леви смотрел. Теперь — без дрожи, без тошноты, без желания отвернуться. Он смотрел, как красный лак на её ногтях смешивается с кровью, растекающейся по мраморному полу. Как падает тело — медленно, почти грациозно. Как подол платья цвета слоновой кости пропитывается алым. Всё закончилось быстрее, чем с Клаусом. Быстрее, чем со Штайнером. Марта умерла тихо, и её последние слёзы ещё не высохли, когда Кенни уже вытирал нож о её шаль. — Ты держал её, — сказал он Леви. — Молодец. — Я почти не помогал. — Почти — это уже кое-что. — Кенни сунул нож в голенище и оглянулся на дверь. — Уходим. Скоро здесь будет охрана. Леви кивнул, но на мгновение задержался. Он наклонился и взял руку Марты — ту самую, которую только что сжимал. Ногти всё ещё блестели красным лаком, но на указательном пальце лак треснул при падении, и под ним показался настоящий ноготь. Обычный. Короткий. С обломанным краем и маленьким пятнышком у кутикулы. Такой же, как у Леви. Лак был маской. Под ним скрывалась обычная женщина, которая когда-то, наверное, не носила перстней и не покупала роговиц. Которая, может быть, мечтала не об аукционах, а о чём-то другом. Но лак скрыл правду, и правда умерла вместе с ней. Леви опустил её руку и пошёл к выходу. Они вернулись в каморку затемно. Кенни сразу лёг — не раздеваясь, как всегда после убийства. Он говорил, что работа выматывает его сильнее, чем драка: нужно думать, планировать, контролировать. Леви знал, что через полчаса он встанет, выпьет из бутылки и снова станет обычным Кенни — циничным, резким, непробиваемым. Но эти полчаса тишины после убийства были единственным временем, когда Кенни выглядел почти уязвимым. Леви не ложился. Он подошёл к ведру и начал мыть руки. Вода была холодной, почти ледяной. Он тёр ладони, размазывая грязь и красные полумесяцы от ногтей Марты. Тёр до тех пор, пока следы не исчезли. Потом набрал новую воду и начал снова. — Ты чувствуешь себя грязным? — спросил Кенни с тюфяка. Он лежал, отвернувшись к стене, и голос звучал глухо. — Всегда, — ответил Леви. — Это не грязь. Это совесть. Она пройдёт. — Когда? — Не знаю. У меня не прошла. Леви продолжал тереть. — Она плакала, — сказал он. — Марта. Она плакала, когда поняла. — Все плачут, когда доходит до них самих. Это не значит, что они хорошие. — Я знаю. Но она сказала «спасибо». За внука. Кенни помолчал. — Это единственное человеческое, что она сделала за последние пять лет. Возможно, за всю жизнь. — Он перевернулся на спину и уставился в потолок. — Иногда люди делают одно хорошее дело перед смертью. Это не искупает остальных. — А ты? — спросил Леви. — Ты когда-нибудь делал хорошие дела? — Я взял тебя, — сказал Кенни. — Это либо лучшее, либо худшее, что я сделал. Пока не решил. Леви вылил грязную воду в щель под дверью и набрал новую. Он продолжал мыть руки, хотя они уже покраснели и начали саднить. Он думал о Марте. О её красном лаке и о том, что под ним скрывался обычный ноготь. О её слезах и о том, что она сказала «спасибо». О внуке, который ждал её наверху и которому слуга скажет, что госпожа заболела и уехала лечиться. А через месяц слуга уволится и найдёт другое место, а Эдвард вырастет и никогда не узнает, что его бабушка покупала роговицы у человека, который резал детей заживо. Или узнает. И тогда у него будет выбор: поверить и возненавидеть её — или закрыть глаза и продолжать жить в особняке с синей крышей. Леви знал, что большинство людей закрывают глаза. Потому что открыть — значит увидеть то, что видел он. Значит стать частью этого. Значит никогда больше не вымыть руки до конца. Он вытер ладони о штаны и лёг на тюфяк. Сон пришёл быстро, без сновидений. Впервые за долгое время Леви не видел ни Лизу, ни Луку, ни Клауса, ни Штайнера. Только тьму — чистую, пустую, без единого лица. Утром он встанет и снова начнёт мыть руки. Пока кожа не сойдёт. Пока кости не оголятся. Пока он не станет чистым. Или пока Кенни не даст ему следующий адрес.