Часть 8

Последние дни перед дорогой Кенни был сам не свой. Леви замечал это по мелочам, которые другому показались бы случайными. Кенни стал больше говорить. Раньше из него приходилось вытягивать каждое слово клещами, а теперь он разглагольствовал часами — о тактике боя, о слабостях человеческого тела, о том, как читать следы на земле и дыхание в темноте. Он будто пытался выгрузить весь свой опыт в голову Леви за оставшееся время. Леви слушал и запоминал. Он уже привык, что Кенни ничего не делает без причины. Если Кенни вдруг стал разговорчивым — значит, он чувствует что-то, чего не говорит вслух. — Запомни, — сказал Кенни однажды, когда они сидели в коллекторе после очередной тренировки. Он массировал раненую ногу и говорил, глядя в темноту. — Самое опасное в бою — это не превосходящий противник. Это ловушка. Если тебя зажали в узком месте, если ты не можешь маневрировать, если врагов больше, чем у тебя патронов, — ты почти труп. — Что делать? — спросил Леви. — Не давать себя зажать. — Кенни поднял палец. — Никогда. Слышишь? Никогда не заходи в дверь, если не знаешь, что за ней. Никогда не лезь в драку, если не видишь путей отхода. Никогда не верь тому, кто говорит «это безопасно». Безопасных мест не бывает. — Даже здесь? — Здесь особенно. — Кенни обвёл рукой коллектор. — Ты привык к этому месту, и это твоя слабость. Привычка убивает быстрее ножа. Леви кивнул. Он понимал. За последние недели он выучил больше, чем за весь предыдущий год с Кенни. Это было похоже на ускоренный курс выживания, который преподают смертникам перед боем. Кенни учил его читать людей. Не так, как Леви читал их раньше, — по ногтям и обуви. А глубже. По тому, как человек держит плечи. По тому, куда он смотрит, когда думает, что на него никто не смотрит. По тому, как он дышит перед атакой. — У каждого есть свой ритм, — говорил Кенни. — Если ты поймаешь ритм противника, ты победишь ещё до того, как нанесёшь первый удар. Дыши с ним в такт. Двигайся с ним в такт. А потом — ломай ритм. Резко. Неожиданно. И бей. Леви тренировался на уличных. Он выходил в Нижний сектор и находил драки — или драки находили его. Теперь, когда его боялись, приходилось выискивать противников намеренно. Он задирал пьяных матросов, влезал в чужие разборки, провоцировал местных громил. И каждый раз выходил победителем. Кенни смотрел. Всегда смотрел — из тени, из-за угла, с пожарной лестницы. Леви чувствовал его взгляд затылком, но никогда не оборачивался. Он знал: Кенни оценивает. Кенни запоминает ошибки. Кенни потом разберёт каждую. — Ты слишком долго целишься, — сказал он после одной из драк, где Леви уложил троих. — Время между решением ударить и самим ударом должно быть нулевым. Ты думаешь — ты мёртв. — Я не думаю. Я просто… — Думаешь. Я вижу. У тебя есть эта доля секунды, когда ты выбираешь точку. Не выбирай. Бей сразу. Тело само знает куда. Леви попробовал. Сначала не получалось — привычка анализировать была сильнее. Но однажды, в драке с двумя кредиторами, вооружёнными дубинами, он просто перестал думать. И тела упали быстрее, чем он успел осознать, что сделал. — Вот так, — сказал Кенни, выходя из тени. — Теперь ты начинаешь понимать. Шли дни. Леви тренировался, Кенни собирал информацию, и оба делали вид, что всё идёт по плану. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, как запах гари, который чувствуешь за миг до того, как увидишь пламя. Кенни стал чаще уходить один. Он говорил, что идёт за информацией, но возвращался без новостей. Иногда он просто стоял у выхода из коллектора и курил, глядя в темноту. Иногда перебирал свои старые вещи — те, что лежали в чемодане под кроватью, и Леви ни разу не видел, чтобы он его открывал. Однажды ночью Леви проснулся от того, что Кенни говорил во сне. Это было впервые — Кенни никогда не разговаривал во сне, даже в лихорадке после ранения. Но сейчас он бормотал что-то неразборчивое, и в его голосе была странная, несвойственная ему интонация — просящая, почти жалобная. — …не ходи за мной, — шептал он. — Ты не сможешь… это не твоя война… Леви приподнялся на локте и посмотрел на Кенни. Тот лежал на спине, сжимая в руке нож даже во сне, и лицо у него было не таким, как обычно. Оно было старым. Уставшим. Почти мёртвым. — Чья война? — тихо спросил Леви. Кенни не ответил. Он замолчал и перевернулся на бок, и больше не говорил. Утром Леви сделал очередную зарубку на косяке. Сто семьдесят вторая. Почти полгода с тех пор, как Кенни забрал его из каморки, где умерла Кушель. Полгода тренировок, убийств, крови и имён, которые Леви хранил в голове. Он посмотрел на спящего Кенни и вдруг понял: что-то кончается. Последняя тренировка состоялась за три дня до намеченного отъезда в столицу. Кенни разбудил Леви рано, ещё до сигнала ламп. Он выглядел странно — не уставшим, а каким-то собранным, подтянутым, как перед важным боем. Даже плащ был застёгнут на все пуговицы, что случалось редко. — Сегодня особый день, — сказал он. — Ты покажешь всё, чему научился. — Где? — В Нижнем секторе. На площади у Старого колодца. — Это же территория Крысоловов. — Именно. — Кенни оскалился в улыбке, но глаза у него не смеялись. — Крысоловы — лучшие бойцы Подземелья после меня. У них свои правила, свои законы и свои должники. Сегодня ты пойдёшь туда и задерёшь их. — Сколько? — Сколько выйдет. Я не ограничиваю. Леви кивнул. Он знал, что это последнее испытание. Если он пройдёт его, он станет не просто учеником, а равным. Если нет — Кенни, наверное, пойдёт в столицу один. — Ты будешь смотреть? — спросил Леви. — Как всегда. — Тогда я справлюсь. Он оделся, проверил нож — основной в ножнах на поясе, запасной в ботинке — и вышел. Площадь у Старого колодца была сердцем Нижнего сектора. Здесь собирались должники, которые не могли заплатить Крысоловам; здесь меняли краденое на еду, а еду — на оружие. Здесь всегда было людно, грязно и опасно. Леви пришёл один. Он встал в центре площади и осмотрелся. Толпа вокруг привычно гудела: торговцы спорили с покупателями, пьяные горланили песни, нищие трясли мисками. Но постепенно гул начал стихать — люди замечали мальчишку, который стоял слишком уверенно для своего возраста. — Эй, мелкий, — окликнул его здоровенный мужик в кожаном жилете. — Ты заблудился? Иди отсюда, пока цел. Леви не двинулся. — Я слышал, Крысоловы — лучшие бойцы Подземелья, — сказал он громко, чтобы все слышали. — Я хочу проверить. Мужик рассмеялся. За ним засмеялись ещё несколько. — Ты шутишь? Тебе сколько, десять? — Какая разница? — Леви расстегнул куртку, показывая нож. — Вы бойцы или болтуны? Смех оборвался. Мужик переглянулся с товарищами. Из толпы вышли ещё трое — такие же крепкие, с дубинами и заточками. — Ты сам напросился, пацан. Они напали все разом. Леви ждал этого. Кенни учил: никогда не дерись с толпой на её условиях. Если противников много, нужно двигаться так, чтобы они мешали друг другу. Использовать их массу против них самих. Он ушёл вниз, пропуская дубину над головой, и ударил первого в колено — туда, где сустав самый хрупкий. Мужик взвыл и рухнул, сразу перегораживая дорогу остальным. Второй споткнулся об него, и Леви тут же вонзил нож ему в бедро — глубоко, до кости. Кровь брызнула на булыжник, мужик заорал и выронил заточку. Третий попытался схватить его сзади, но Леви словно чувствовал его спиной. Он развернулся, перехватил руку с дубиной, вывернул запястье до хруста, и дубина покатилась по камням. Леви ударил локтем в горло — мужик захрипел и осел, хватаясь за шею. Четвёртый замешкался. Леви увидел в его глазах страх — тот самый, парализующий, о котором говорил Кенни. Он мог бы убить его одним движением, но вместо этого просто шагнул вперёд, выбил дубину из рук и толкнул в грудь. Четвёртый попятился и рухнул на землю, даже не пытаясь подняться. Вся драка заняла меньше минуты. Леви стоял над четырьмя поверженными противниками. Его дыхание было ровным, руки не дрожали. Нож в правой руке блестел от крови. Толпа вокруг замерла, отхлынула, оставляя вокруг него пустое кольцо. — Кто-нибудь ещё? — спросил он. Никто не ответил. Люди отводили глаза, прятались в переулках, делали вид, что ничего не видели. Крысоловы были повержены. «Мелкий демон» снова доказал, что его лучше не трогать. Леви вытер нож о штанину и поднял голову, выискивая в толпе знакомый силуэт в плаще. Он знал, что Кенни где-то там. Знал, что он смотрит. Он всматривался в лица, скользил взглядом по краю площади, пока не увидел его. Кенни стоял на краю площади, у входа в переулок, который вёл к коллектору. Он не улыбался. Не кивал. Не подавал никаких знаков. Он просто смотрел — долгим, тяжёлым взглядом, который Леви не мог расшифровать до конца. В руке у него был старый чемодан. Тот самый, который Леви видел под кроватью, — потёртый, с латунными замками, перевязанный бечёвкой. Леви никогда не видел, чтобы Кенни брал его с собой на работу. Этот чемодан всегда лежал в углу, и Кенни никогда о нём не говорил. Теперь он держал его в руке. Леви замер. Нож в его пальцах вдруг стал тяжёлым, как свинец. Он смотрел на Кенни, на его плащ, на его чемодан, и внутри что-то рушилось — медленно, беззвучно, как оседает старая стена. Кенни поднял свободную руку — короткий, почти небрежный жест, не то прощальный салют, не то просто поправил воротник. А потом он повернулся и пошёл прочь. — Кенни! — выкрикнул Леви. Голос прозвучал громче, чем он хотел. Слишком громко. По-детски. Кенни не обернулся. Он уходил быстрым, размашистым шагом, ныряя в проулок, и плащ его развевался на сквозняке. Чемодан стукнул о косяк, когда он сворачивал за угол. Леви рванулся с места. Он бежал, расталкивая толпу, перепрыгивая через поверженных Крысоловов. Кто-то пытался схватить его, но он вырвался, даже не заметив. Он бежал к проулку, откуда ушёл Кенни, туда, где начинался спуск в коллектор. Но когда он добежал до входа, Кенни уже исчез. В проулке было темно и пусто. Только пахло табаком и сыростью, и где-то далеко, в глубине коллектора, затихали шаги. Леви стоял у входа и смотрел в темноту. Он знал этот проход — он вёл к старой водокачке, а оттуда на Средний ярус. Если идти быстро, можно добраться до Восточных ворот, потом до тракта, а оттуда — куда угодно. В столицу. В другой город. Наружу, за Стены. Он мог бы догнать его. Его тело было быстрее, чем у Кенни, — пробуждение сделало его сильнее. Он мог бы побежать по коллектору, выскочить наперерез, схватить его за плащ и спросить: «Почему?» Но он не побежал. Потому что он понял. Кенни уходил не потому, что боялся столицы. И не потому, что Леви сделал что-то не так. И не потому, что разлюбил — если это слово вообще что-то значило между ними. Он уходил потому, что всегда собирался уйти. Так было с самого начала — с того дня, когда он пнул Леви в рёбра и сказал: «Будешь отрабатывать». Он никогда не обещал остаться. Он никогда не называл его сыном. Он дал ему нож вместо игрушки, научил убивать и выживать, научил читать людей по ногтям и дыханию, пробудил в нём кровь Аккерманов. А теперь, когда ученик уложил четверых Крысоловов на глазах у всей площади, когда пробуждение завершилось и Леви больше не нуждался в защите, — Кенни ушёл. Не потому, что ему было всё равно. А потому, что это был последний урок. Никогда не привязывайся. Никогда не надейся, что кто-то останется. Никогда не верь тому, кто говорит «я вернусь». Леви стоял у входа в коллектор и смотрел в темноту. Толпа за его спиной снова гудела — раненых Крысоловов уносили, торговцы возвращались к своим лоткам, жизнь на площади продолжалась. Обычный день в Подземелье. Очередная драка. Очередной мальчишка, который выжил. Только теперь этот мальчишка был один. Совсем один. Леви опустил глаза. Нож Кенни — тот самый, с костяной рукоятью, — всё ещё торчал у него за поясом. Кенни не забрал его. Оставил. Или просто не захотел возвращаться. Леви разжал пальцы и посмотрел на свою ладонь. Кровь Крысоловов уже подсыхала, становясь коричневой. Он потёр пальцы друг о друга, но кровь не оттиралась. Понадобится вода. Много воды. Он повернулся и пошёл обратно — не к площади, а в обход, узкими переулками, через коллектор, к каморке. Там было пусто. Он остановился на пороге, глядя на два тюфяка, на стол, на свечной огарок, на зарубки на косяке. Всё было на своих местах, кроме одного. Кенни. Он сел на пол, привалившись спиной к стене, и долго смотрел на догорающий огарок. Пламя дрожало, отбрасывая на стены тени — те самые, которые он помнил с первого дня. Тени не изменились. Изменился он. Леви вытащил из-за пояса нож Кенни и положил его на колени. Костяная рукоять была тёплой от его собственного тела. Он провёл пальцем по лезвию, по выцарапанной гравировке. «Аккерман». Один. Всегда один. С самого начала и до конца. Он просидел так до темноты. Потом встал, подошёл к ведру и начал мыть руки. Вода покраснела. Он тёр ладони, пальцы, запястья — до красноты, до жжения, до знакомой успокаивающей боли. Он знал, что теперь этот ритуал останется с ним навсегда. Не потому, что он хотел быть чистым, а потому, что чистота была единственным, что напоминало ему: он ещё человек. Завтра он начнёт новую зарубку на косяке. Завтра он решит, что делать дальше. Может быть, он отправится в столицу и найдёт Пятого. Может быть, останется здесь, в Подземелье, и станет тем, кем был Кенни, — тенью, которую боятся, но не знают. А пока — он просто мыл руки, и воды в ведре становилось всё меньше. Где-то далеко, на Среднем ярусе, открывались Восточные ворота. Человек в плаще с чемоданом проходил через них, даже не обернувшись, и исчезал в толпе — ещё одна тень, ещё одна крыса, ещё один Аккерман, который никогда не умел оставаться. Леви этого не видел. Но он знал.