Часть 7

Две недели. Четырнадцать зарубок на косяке. Триста тридцать шесть часов, если считать по сигналам газовых ламп. Девять тысяч четыреста восемьдесят ударов сердца — Леви считал их каждую ночь перед сном, потому что сон не шёл, а бездействие было хуже пытки. Две недели подготовки. Кенни развернул деятельность с размахом, какого Леви от него не ожидал. Обычно Кенни работал один — он не доверял напарникам и презирал «помощничков». Но ради Грегора он сделал исключение. В каморке начали появляться люди: мелкие информаторы с бегающими глазами, старые должники, отрабатывавшие долг услугами, пара таких же наёмников, которые специализировались на слежке. Кенни раздавал приказы сухим, рубленым шёпотом, и люди исчезали так же быстро, как появлялись, унося с собой монеты и задания. Леви наблюдал. Он был частью этого механизма, но пока — пассивной. Кенни велел ему сидеть тихо, слушать и запоминать, пока старшие делают свою работу. И Леви слушал. Он узнал, что Грегор живёт не в «Чистом доме», а в отдельном особняке на границе Среднего и Верхнего ярусов — небольшом, но хорошо укреплённом здании с собственной охраной. Что он просыпается в девять утра, завтракает овсянкой с мёдом, принимает ванну ровно в полдень, а после обеда уезжает в «Чистый дом», где проводит аукционы или — если аукционов нет — занимается «прямыми поставками». Так он называл операции, которые делал вне аукционов, для особо важных клиентов. — Прямые поставки, — процедил Кенни, когда информатор доложил об этом. — Это значит, что он режет детей не только в дни торгов. Он делает это постоянно. Как мясник на бойне. Леви ничего не сказал, но запомнил. В его внутреннем каталоге Грегор из «жирной крысы» превратился в нечто худшее. Крыса хотя бы жрёт от голода. Грегор резал не ради еды. Следили за ним посменно. Кенни составил график: один человек вёл наблюдение утром, другой — днём, третий — вечером. Они записывали, когда Грегор выходит, когда возвращается, кого принимает, что ест, когда спит, когда ходит в уборную. К концу первой недели у Кенни на столе лежал список, в котором жизнь Грегора была расписана по минутам. — Вторник, — сказал Кенни, просматривая записи. — Каждый вторник у него «прямая поставка». Он приезжает в «Чистый дом» в восемь вечера и остаётся там до полуночи. Охрана в эти часы минимальная — всего двое у входа и один в коридоре. Он не хочет лишних глаз. — Значит, вторник, — повторил Леви. — Да. Через шесть дней. Эти шесть дней Леви тренировался с удвоенной силой. Кенни больше не водил его в коллектор — коллектор был детской площадкой, а Леви из неё вырос. Теперь они уходили в старые катакомбы под Нижним сектором, где никто не ходил, где не было даже крыс, потому что крысы боялись того, что там жило. В этих катакомбах Кенни устроил полосу препятствий: мешки с песком на верёвках, манекены из тряпок и дерева, узкие лазы, где приходилось ползти, тёмные залы, где нужно было ориентироваться по звуку. Леви проходил полосу снова и снова, пока ноги не начинали подкашиваться, а руки — дрожать. Но каждый следующий раз он проходил её быстрее. Тело запоминало движения, мышцы крепли, реакция обострялась до звериной. К концу второй недели он мог пройти всю полосу с завязанными глазами, ориентируясь только на шорох мешков и собственное сердцебиение. — Ты готов, — сказал Кенни вечером перед вторником. — Настолько, насколько вообще можно быть готовым к такому. — А ты? — спросил Леви. Кенни помолчал, потом вытащил из-за пазухи пистолет, проверил барабан и сунул обратно. — Я ждал этого три месяца. Так что да, я готов. --- Вторник начался как обычный день — если в Подземелье вообще бывают обычные дни. Леви проснулся до сигнала ламп. Кенни уже не спал, сидел за столом и снаряжал снаряжение: два ножа, пистолет, запасные патроны, короткая дубинка с утяжелённым концом, моток верёвки. Всё это он укладывал в заплечный мешок, с которым обычно не ходил на работу. Сегодня случай был особый. — Одевайся теплее, — бросил он, не оборачиваясь. — В «Чистом доме» холодно. Он держит там операционную при низкой температуре — говорит, товар дольше хранится. Леви натянул две рубахи, куртку с заплатками, башмаки. Новый нож — боевой клинок с тёмной рукоятью — закрепил в специальных ножнах, которые Кенни сделал из старого ремня. Ещё один нож, поменьше, спрятал в ботинок. — Я готов. Кенни оглядел его и кивнул. — Тогда выходим. Они покинули каморку и двинулись знакомым маршрутом — через коллектор, мимо рыбного рынка, вверх по ржавым лестницам. Ночь была тихой, только где-то вдали лаяла собака да скрипели ставни на ветру. Леви шёл след в след за Кенни и чувствовал, как внутри нарастает холодное, звенящее напряжение. Он знал, что сегодня убьёт. И он был готов. --- «Чистый дом» встретил их темнотой. Снаружи он выглядел заброшенным — старое двухэтажное здание с заколоченными окнами и облезлой штукатуркой. Никто из прохожих не догадался бы, что внутри происходит. Но Леви знал. Он помнил запах карболки и металла, помнил белые простыни и блеск ламп. Помнил Лизу. — Охрана, — прошептал Кенни, указывая на дверь чёрного хода. — Двое. Один курит у входа, второй внутри, в коридоре. — Я вижу, — сказал Леви. Он действительно видел. Теперь, когда пробуждение изменило его, он различал в темноте очертания фигур, слышал дыхание охранников, чуял запах табака за десять шагов. Ночное зрение обострилось настолько, что он мог пересчитать пуговицы на мундире того, что курил у входа. — Я беру того, что снаружи, — сказал Кенни. — Ты — того, что в коридоре. Помни: тихо. Никакого шума до того, как доберёмся до Грегора. Леви кивнул. Они разделились. Кенни скользнул в тень вдоль стены, а Леви обошёл здание с другой стороны, туда, где узкое окно подсобки выходило в проулок. Окно было забито досками, но он просунул лезвие в щель и отжал гвоздь. Доска подалась со скрипом, и Леви замер на секунду, прислушиваясь. Тишина. Он протиснулся внутрь. Подсобка оказалась тесной, заваленной пустыми банками и грязными тряпками. Пахло хлоркой и старой кровью. Леви переступил через груду мусора, отворил дверь и оказался в коридоре. Второй охранник стоял к нему спиной. Это был здоровенный мужчина в кожаном жилете, с короткой дубиной на поясе. Он смотрел в другую сторону, в сторону главного зала, и не услышал, как дверь подсобки открылась за его спиной. Леви подошёл бесшумно — четыре шага, и он уже стоял за спиной охранника. Мужчина был вдвое выше его, вдвое тяжелее. Но Леви знал, куда бить. Обратным хватом. Снизу вверх. В подмышечную впадину, где артерия близко к поверхности. Нож вошёл мягко, как в масло. Охранник дёрнулся, захрипел, но Леви уже зажал ему рот ладонью и потянул лезвие на себя, расширяя рану. Кровь хлынула горячей волной, обожгла пальцы. Тело обмякло, и Леви осторожно опустил его на пол, чтобы не создавать шума. В коридоре снова стало тихо. Только капала кровь. Леви вытер нож о жилет убитого и оглянулся. На поясе у охранника висело кольцо с ключами — он снял его и сунул в карман. Потом двинулся дальше, в глубь здания. Через минуту к нему присоединился Кенни. Он был бледен, но цел. — Твой? — Готов. — Мой тоже. Идём дальше. Они миновали пустой зал — тот самый, где проходил аукцион. Сейчас он был тёмным, только несколько ламп горели вполнакала. Стулья стояли у стен, стол был пуст. Но в воздухе всё ещё витал запах карболки, смешанный с чем-то новым — запахом свежей крови. — Он здесь, — прошептал Кенни. — Я слышу. Леви тоже слышал. Из-за закрытой двери в конце коридора доносились звуки. Не голоса — что-то другое. Металлический лязг инструментов. Влажное, чавкающее хлюпанье. И — тонкий, сдавленный стон. Леви внутренне похолодел. Этот звук он не мог спутать ни с чем. Так стонут дети, когда у них уже нет сил кричать. — Быстрее, — сказал он. Они бросились вперёд. Дверь оказалась запертой, но ключи с пояса охранника подошли. Кенни отворил замок, и они ворвались в операционную. То, что Леви увидел, навсегда впечаталось в его память. Комната была залита ярким светом — шесть газовых ламп горели на полную мощность, освещая каждый угол. Стены покрыты белым кафелем, пол выложен плиткой с желобками для стока жидкости. В центре стоял металлический стол, похожий на тюремную койку, только с ремнями для фиксации рук и ног. Рядом — тележка с инструментами: скальпели, зажимы, пилы, длинные иглы. Все блестели в свете ламп, чистые, отполированные. На столе лежал мальчик. Ему было около пяти лет — маленький, худой, с выпирающими рёбрами и бледной, почти прозрачной кожей. Он был пристёгнут ремнями за запястья и лодыжки. Рот заклеен полоской пластыря — чтобы не кричал. Глаза открыты — светло-голубые, широкие от ужаса и боли. Он был в сознании. Его живот уже был вскрыт. Разрез тянулся от грудины до паха — длинный, неровный, наспех зажатый хирургическими зажимами, чтобы края раны не смыкались. Внутри, в глубине разреза, что-то влажно блестело — внутренности, розовые и серые, пульсирующие в такт сердцебиению. Запах крови и внутренних органов стоял в воздухе плотной, удушающей волной. Кровь стекала по желобкам на плитку, собираясь в небольшое углубление в полу. И над всем этим, склонившись над мальчиком, стоял Грегор. Он был одет в белый фартук, заляпанный алым, и держал в руке скальпель. В другой руке — что-то маленькое, тёмно-красное, пульсирующее. Почка. Он как раз вырезал её. — Тихо, тихо, — бормотал он, не замечая вошедших. — Почти закончили. Не дёргайся, иначе задену печень, а печень сегодня нужна другому клиенту… Мальчик застонал сквозь пластырь. Его глаза закатились, но он всё ещё был жив — грудная клетка вздымалась судорожными, неровными толчками. Леви замер на пороге. Время остановилось. Он видел смерть раньше. Видел, как умирала мать, захлёбываясь кровью. Видел, как умирал Клаус, стоя на коленях. Видел, как умирали Штайнер и Марта. Но это — это было другое. Это был не бой, не казнь, не наказание. Это был конвейер. Грегор работал спокойно, методично, как повар, разделывающий курицу. Он не ненавидел мальчика, он не мстил ему, он вообще вряд ли думал о нём как о живом существе. Он думал о заказах. Леви смотрел на мальчика, и что-то внутри него ломалось. Не так, как тогда, в «Чистом доме», когда он впервые увидел Лизу. Тогда он был наблюдателем — бессильным, маленьким. Теперь он был не наблюдателем. Теперь у него в руке был нож, и в жилах пела кровь Аккерманов, и тело требовало действия. Мальчик перевёл взгляд на дверь. Он увидел Леви. Их глаза встретились — так же, как когда-то встретились глаза Леви и Лизы. И в этих светло-голубых глазах пятилетнего ребёнка, распоротого на операционном столе, Леви прочитал не мольбу о помощи — помощи ждать было неоткуда. Он прочитал просьбу. Убей его. Леви сорвался с места. Кенни не успел его остановить, даже не попытался. Он просто шагнул в сторону, освобождая дорогу. Грегор услышал движение и обернулся. Его маленькие глазки расширились, толстые пальцы разжались, и скальпель упал на плитку, звякнув. — Что за… Леви ударил. Прямым хватом, как учил Кенни, — лезвие направлено вперёд, большой палец на обухе. Цель — горло. Но он не хотел убивать сразу. Он хотел, чтобы Грегор почувствовал. Нож рассёк не горло, а предплечье, которым Грегор попытался прикрыться. Брызнула кровь, Грегор взвыл и попятился, налетая спиной на тележку с инструментами. Скальпели и зажимы посыпались на пол с металлическим лязгом. — Ты! — выдавил он, узнавая. — Ты тот мальчишка! Из зала! Леви не ответил. Он наступал. Грегор был крупным мужчиной, но его сила была силой мясника, а не бойца. Он никогда не сражался — только резал связанных детей. Сейчас, столкнувшись с настоящей угрозой, он растерялся. — Стража! — заорал он. — Сюда! — Твоя стража мертва, — сказал Кенни, появляясь из-за спины Леви. — Оба. Привет, Грегор. Давно не виделись. Услышав голос Кенни, Грегор побледнел ещё сильнее. — Аккерман… Я думал, ты сдох после Мора. — Разочарован? — Кенни обошёл операционный стол, не глядя на мальчика. — А я вот разочарован тобой. Ты кинул меня на деньги, Грегор. Это раз. Ты думал, что я не узнаю. Это два. А три — ты до сих пор жив, и это нужно исправить. — Деньги! — засуетился Грегор. — Я отдам все деньги! Вдвойне! Втройне! Назови цену, Аккерман! Ты же деловой человек! — Я был деловым человеком. Теперь я просто злой. — Кенни остановился и кивнул Леви. — Он твой. Я покараулю дверь. — Стой! — Грегор выставил раненую руку. — Мальчишка! Ты не понимаешь, во что ввязался! Аккерман использует тебя! Он и меня использовал, и тебя использует! У тебя же талант, я вижу! Бросай его, работай на меня! Я плачу больше! Я… Леви снова ударил. На этот раз — в ногу. Нож вошёл в бедро, рассёк мышцу. Грегор взвыл и рухнул на колени. Кровь залила белый кафель. — Это тебе за мальчика, — сказал Леви. Он говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало, как камень в тихий пруд. — Я не знаю, сколько их было, — продолжал он, наклоняясь. — Десятки? Сотни? Ты записывал? У тебя был список? Или ты просто считал деньги? — Я… я не считал… это просто бизнес… — Бизнес. — Леви выдернул нож из раны и вонзил снова, в другую ногу. Грегор закричал. — Бизнес — это когда продают хлеб. Или обувь. Или дрова. Не детей. — Ты не понимаешь! — Грегор захлёбывался болью, по его щекам текли слёзы. — Наверху спрос! Люди хотят жить! Богатые готовы платить любые деньги за здоровые органы! Я просто удовлетворяю спрос! Это закон рынка! Если бы не я, нашёлся бы кто-то другой! Всегда найдётся кто-то другой! — Может быть, — сказал Леви. — Но сегодня — ты. Он поднял нож для финального удара. — Подожди! — крикнул Грегор. — Пятый! Вы же ищете Пятого! Того, кто покупал сердца! Я знаю, кто он! Я скажу! Только не убивай! Леви замер. — Говори. — Он из Митраса, из самой столицы! Очень важный человек. Никто не знает его имени, даже я. Он выходит на связь через цепочку посредников. Но я знаю, где искать! В столице есть дом, на улице Королевских Врат. Там живёт доктор, который работает на него. Через этого доктора я получал заказы. Если вы хотите найти Пятого — идите туда! — Имя доктора. — Ягер! — выпалил Грегор. — Мистер Ягер! Он врач, у него своя клиника. Я не знаю его имени, клянусь! Но он — ключ! Кенни шагнул ближе. — Ягер? Ты уверен? — Да! Я не вру! Ягер приезжал ко мне лично, два раза. Он отбирал товар для Пятого. Требовал только лучшее. Сердца и роговицы. Леви переглянулся с Кенни. Тот кивнул — едва заметно, но достаточно. — Спасибо за информацию, — сказал Леви и перерезал Грегору горло. Кровь ударила фонтаном, заливая белый фартук и кафельную плитку. Грегор захрипел, схватился за шею и рухнул лицом вперёд, в лужу собственной крови. Его пальцы ещё дёргались, когда Леви наклонился и вытер нож о его рукав. В операционной воцарилась тишина. Только тонкий, едва слышный стон доносился со стола. Мальчик. Леви бросился к нему. Забыв о Кенни, забыв о Грегоре, забыв обо всём. Он склонился над столом и встретился взглядом с голубыми глазами. — Ты жив, — сказал он. — Ты жив. Мы вытащим тебя. Он осторожно отклеил пластырь с губ мальчика. Тот судорожно вздохнул, всхлипнул, попытался что-то сказать. Губы шевелились, но голоса не было — только сипение. — Не говори, — сказал Леви. — Береги силы. Мы тебя вытащим. Он начал расстёгивать ремни. Пальцы дрожали, но движения были точными — замок, второй, третий. Мальчик был свободен. Но разрез на животе… Леви посмотрел на него и понял. Слишком большая рана. Слишком много крови. Органы смещены, сосуды порваны. Грегор не собирался сохранять ему жизнь — он просто брал почку. — Кенни, — позвал Леви. — У тебя есть нитки? Иголки? Что-нибудь? Кенни подошёл и посмотрел на рану. Его лицо осталось спокойным. — Есть. Но не для такого. — Сделай что-нибудь! — Леви, — Кенни положил руку ему на плечо. — Он умирает. Посмотри на него. Леви посмотрел. Мальчик лежал, глядя в потолок, и дышал совсем слабо. Его кожа стала серой, губы посинели. Кровь больше не текла — почти вся вытекла. Он умирал. — Нет, — сказал Леви. — Нет, мы можем… — Мы не можем. — Кенни говорил мягко, насколько вообще умел. — Ты сделал всё, что мог. Ты убил того, кто это сделал. Теперь останься с ним. Леви сжал зубы. Внутри бушевала ярость — та самая, которую он чувствовал, когда бил Грегора. Но теперь она была бесполезной. Ярость не могла зашить рану. Ярость не могла остановить кровь. Он взял мальчика за руку. Ладонь была маленькой, холодной, почти невесомой. — Как тебя зовут? — спросил он. Губы мальчика шевельнулись. — Э… ли… — Эли? Элиас? Мальчик моргнул — медленно, с усилием. Да. — Элиас, — повторил Леви. — Меня зовут Леви. Я здесь. Ты не один. Элиас попытался сжать его пальцы, но сил не хватило. Его глаза начали стекленеть. — Больно… — прошептал он. — Я знаю, — сказал Леви. — Уже скоро перестанет. Обещаю. Он держал его за руку и смотрел в голубые глаза, пока те не замерли, уставившись в никуда. Прошло, наверное, всего минута. Или две. Или целая вечность. Когда всё закончилось, Леви осторожно закрыл ему веки. Потом накрыл тело простынёй, которая валялась на соседней тележке. — Ты в порядке? — спросил Кенни. — Нет. — Это пройдёт. — Нет, — повторил Леви. — Не пройдёт. Но это не важно. Он повернулся к Кенни. Его лицо было бледным и абсолютно спокойным — таким спокойным, что даже Кенни на мгновение отвёл взгляд. — Мы идём в столицу, — сказал Леви. — Найдём этого доктора Ягера. Найдём Пятого. И убьём их. — Да, — согласился Кенни. — Убьём. — Всех. — Всех. Леви кивнул. Потом наклонился, подобрал скальпель Грегора и сунул его в карман — на память. Не как сувенир, а как напоминание. О том, что такие, как Грегор, существуют. И о том, что он сделает всё, чтобы их не стало. Они вышли из операционной. Кенни задержался на минуту, чтобы поджечь пропитанную спиртом тряпку и бросить её в угол. Пламя занялось быстро, пожирая деревянные балки и занавески. К тому времени, как они добрались до выхода, «Чистый дом» уже пылал. За их спинами горел ад. А впереди ждала столица. --- Они вернулись в каморку под утро. Кенни сразу лёг, даже не снимая плаща. Он был вымотан — не физически, хотя рана на ноге давала о себе знать, а морально. Даже Кенни, закалённый годами убийств, не мог смотреть на то, что случилось в операционной. Леви не ложился. Он стоял над ведром и мыл руки. Вода покраснела сразу. Он тёр ладони, пальцы, ногти — все в крови, его собственной и чужой. Тёр до тех пор, пока кожа не начала трескаться. Потом вылил воду и набрал новую. И снова, и снова, и снова. — Ты так всю кожу сотрёшь, — сказал Кенни с тюфяка. — Пусть. — Элиас всё равно умер. — Я знаю. — Леви отложил тряпку и повернулся. — Но я должен. Я должен мыть их. Потому что если я перестану, я стану как он. — Как Грегор? — Как все они. Как Клаус. Как Штайнер. Как Марта. Как Мор. Как Пятый. — Ты не похож на них, — сказал Кенни. — У тебя есть это. — Он постучал себя по лбу. — У них нет. — Это не спасает. — Это не даёт тебе свалиться в пропасть. Пока ты моешь руки, ты помнишь, кто ты. Это главное. Леви кивнул. Он допил последнюю кружку воды, набранную из общего колодца, и сел на тюфяк. — Мы идём в столицу, — сказал он. — Завтра? — Через пару дней. Нужно подлечиться и собрать припасы. Дорога долгая. — Я готов. — Я знаю. Леви лёг и закрыл глаза. Перед внутренним взором стоял Элиас — его голубые глаза, его тихое «Эли…». Он никогда не забудет этого имени. Оно встанет в ряд с Лизой и Лукой, в каталог, который он вёл в своей голове. И когда-нибудь, когда последний покупатель умрёт, он выпишет все имена на чистом листе и сожжёт его. А пока — оружие было наточено, и впереди ждал новый адрес.