Часть 1

Утро седьмого декабря началось в Токийском магическом колледже вовсе не с зимней свежести, а с громкого, исполненного глубочайшей скорби стона, эхом разлетевшегося по коридорам общежития. Стон этот, принадлежавший Сатору Годжо, был настолько театральным и неестественным, что древние амулеты на стенах слабо завибрировали, словно в недоумении. Годжо лежал поперек дивана в общей гостиной, свесив голову вниз так, что его белоснежные волосы касались пола, собирая пыль и крошки от вчерашних рисовых крекеров Шоко. Его знаменитые солнцезащитные очки сползли на кончик носа, и сквозь них он трагично взирал на перевернутый мир. — Мне семнадцать, — произнес он в пол, голосом человека, объявляющего о конце света. — Семнадцать лет величия. Семнадцать лет, как этот мир был озарен моим присутствием. И что я слышу? Он картинно приложил ладонь к уху. В ответ — лишь тихое шуршание: Сугуру Гето, сидевший в кресле с ногами, перевернул страницу старого свитка, даже не подняв глаз. — Тишина, Сугуру! — Годжо перекатился на спину, раскинув руки и ноги звездой, и уставился в потолок. — Гробовая тишина. Как будто сегодня самый обычный день. Как будто на календаре не высшая точка года. — Пятое декабря было два дня назад, — спокойно заметил Гето, водя пальцем по строчке текста. Свиток, судя по слабому магическому флеру, был посвящен новым методам экстракции проклятий низшего уровня. — Ты пропустил. Был занят, поедал моти. Годжо резко сел, возмущенно поправив очки. — При чем тут пятое?! Я говорю о сегодня! Можешь ли ты, о, мудрейший из всех магов проклятий (после меня, разумеется), сказать, какой сегодня день? Гето наконец соизволил поднять взгляд. Его темные глаза, обычно хранящие спокойствие пруда в безветренную погоду, смотрели с легкой, едва уловимой насмешкой. — Четверг. — Невыносим! — воскликнул Годжо, падая обратно на диван с такой силой, что пыль с подушек взвилась маленьким облачком. Одна пылинка, попав в луч зимнего солнца, на секунду засияла так ярко, что стала похожа на заблудшее проклятие. — Ты невыносим! Зови сюда Шоко. Она хоть и саркастичная ведьма, но женщин природа не обделила эмпатией. Она поймет. — Шоко! — проорал он, не дожидаясь реакции Гето. — Шоко-о-о! Иэйри-и-и! Твой лучший друг, твоя главная ценность в этом бренном мире, твой свет во тьме, страдает! Его игнорируют! У него экзистенциальный кризис и день рож… и просто кризис! Дверь в гостиную со скрипом приотворилась, и на пороге возникла Шоко Иэйри. Ее каштановые волосы были, как всегда, чуть взлохмачены, под глазами залегли легкие тени — видимо, ночь снова была посвящена не столько сну, сколько изучению запретных медицинских техник или просто бессоннице в компании журнала и сигаретного дыма. Она прислонилась к косяку, скрестив руки на груди, и окинула сцену в гостиной скептическим взглядом: Гето с его свитком, похожий на статую Будды, и Годжо, развалившийся на диване, словно гигантская капризная снежинка. — Чего орешь? — поинтересовалась она без тени сочувствия. — Призрак великого полководца вселился в твой гель для волос и требует сатисфакции? — Шоко! — Годжо трагично потянул к ней руки. — Скажи ему. Скажи моему так называемому лучшему другу, что сегодня за день. Шоко перевела взгляд на Гето. Тот едва заметно пожал плечами, и в этом жесте читалась целая история их утреннего заговора. Шоко снова посмотрела на Годжо, лениво почесала кончик носа и произнесла: — Четверг? Годжо издал звук, похожий на свист закипающего чайника. Он вскочил с дивана, воздев руки к небу, точнее, к пыльной люстре под потолком. — Сговор! Круговая порука! Все против меня! Величайший маг современности, обладатель Шести Глаз и Безграничной техники, окружен слепцами и невеждами! — Он ткнул пальцем в Гето. — Ты! Ты же помнишь, что сегодня мой день рождения! Ты просто забыл! Признай это! Ваши жалкие умишки, не способные постичь и тысячной доли моего великолепия, просто упустили эту дату из виду! Гето аккуратно свернул свиток и перетянул его простой бечевкой. Его движения были плавными и точными, даже в такой мелочи чувствовалась многолетняя тренировка. — Сатору, — начал он тоном мудреца, объясняющего ребенку базовую истину, — тщеславие — это проклятие, которое ты сам на себя накладываешь. Ты так жаждешь признания своей персоны, что забываешь о быстротечности времени. День рождения — это всего лишь точка на спирали бытия, напоминание о бренности плоти, а не повод для гордыни. — Заткнись со своей сектантской проповедью, пока не начал предлагать мне молиться на пирожное! — отрезал Годжо и повернулся к Шоко, которая, пользуясь моментом, взяла с журнального столика мятную конфету и с хрустом развернула фантик. — А ты! Ты, мой личный целитель! Твоя прямая обязанность — следить за моим здоровьем, а психическое здоровье — его часть! Мое эго сегодня на грани истощения! Шоко невозмутимо сунула конфету за щеку и произнесла с легкой шепелявостью: — Мое реверсное проклятие лечит раны, а не раздутое самомнение. К тому же, зачем мне помнить о твоем дне рождения? Ты сам напоминаешь о нем каждые полторы минуты с начала декабря. Мой мозг поставил блок на эту информацию, чтобы защитить меня от твоей звуковой атаки. Это инстинкт самосохранения. Годжо прищурился. Его губы тронула надменная улыбка. — Ах, вот как? Ладно. Я понял вашу игру. — Он элегантным жестом поправил челку, которая в этом жесте нисколько не нуждалась. — Вы просто хотите меня разыграть. Делаете вид, что забыли, чтобы вечером устроить грандиозный сюрприз. Признаю, план хорош. Но предупреждаю сразу: я ожидаю фанфар, торт размером с гору Фудзи и искренних, слезных признаний в том, как вы оба безмерно счастливы, что я существую в вашей серой, никчёмной жизни. — Размечтался, — фыркнула Шоко, перекатывая конфету за другой щекой. — Максимум, что тебя ждет — это остывший чай и рисовые крекеры, которые ты сам вчера не доел. И да, у нас кончилась паста мисо, так что твой праздничный ужин под угрозой. — Ты жестока, Иэйри. Твое сердце холоднее, чем ледник на вершине горы, — начал было Годжо, но осёкся. — А, нет, это из какой-то другой вселенной. Неважно! Суть в том, что вы меня не цените! Он развернулся на пятках и направился к выходу, но остановился в дверях, бросив на них последний, полный превосходства взгляд. — Я иду на занятия. Буду блистать там. Хоть кто-то из младшекурсников оценит мою ауру. Уверен, они уже приготовили мне подарок. А вы, двое, будете жалеть о своем невежестве до конца дней. Кстати, Сугуру, твоя челка сегодня особенно похожа на дохлую медузу. С этими словами он исчез, оставив после себя лишь легкое колебание воздуха и запах клубничной жвачки. В гостиной на несколько секунд воцарилась блаженная тишина. Гето и Шоко переглянулись. — «Дохлую медузу»? — переспросил Гето, с сомнением трогая свою челку. — Это что-то новенькое. В прошлый раз была «сосулька, которую забыли на солнцепеке». — Прогресс, — хмыкнула Шоко, наконец проглатывая конфету. Она подошла к окну и, убедившись, что Годжо не материализуется из воздуха (он мог, но вряд ли стал бы так напрягаться), приоткрыла створку. Порыв ледяного ветра тут же ворвался в комнату, заставив свитки на столе Гето затрепетать. Шоко ловко выудила из кармана форменной юбки пачку сигарет. — Значит, план «Игнор» работает на ура. Он уже на взводе. Гето отложил свиток и поднялся. Его лицо наконец смягчилось в теплой, предвкушающей улыбке. — Слишком легко. Его самомнение — это и его броня, и его ахиллесова пята. Пока он занят мыслью, что мы забыли, у нас есть несколько часов на подготовку. Ты достала главный ингредиент? Шоко, прикуривая, кивнула. Огонек зажигалки на секунду осветил ее лицо с неизменными кругами под глазами, но сегодня в ее взгляде читался азарт. — Достала. Пять плиток лучшего белого шоколада с Хоккайдо. И сливочный сыр. Пришлось дать взятку той старой карге из отдела снабжения. Отдала ей свой запасной комплект амулетов, подавляющих боль. Теперь любая ее мигрень — просто неприятное воспоминание. — Достойная жертва, — одобрил Гето, подходя к небольшому кухонному закутку гостиной. Там царил умеренный хаос: банки с чаем, остатки риса в рисоварке, забытая чашка с непонятным содержимым, которое Шоко называла «экспериментальной средой для одного проклятия». — Торт-суфле — сложная штука. Главное — идеально взбить эти проклятые белки. — Доверься профессионалу, — Шоко выпустила струйку дыма в узкую щель окна. Ветер, словно поняв ее намерение, игриво подхватил дым и унес его прочь от здания, закружив над внутренним двором. — В конце концов, я работаю с человеческими тканями. Яйца и сливки — это та же органика, только вкуснее. И не вопит, когда режешь. Гето усмехнулся, доставая из шкафа глубокую миску. На ее боку алела наклейка: «Не для ритуалов! Для еды!» — Должно быть, кто-то из младших курсов перепутал. — Помни: ни грамма сахара сверх нормы, — наставляла Шоко, стряхивая пепел в пустую банку из-под кофе, приспособленную под пепельницу. — В прошлый раз, когда я готовила для него моти, он сказал, что это была «сладкая атака на его божественные рецепторы». — Это потому что ты добавила туда сироп от кашля вместо кленового, — спокойно заметил Гето, перебирая кухонную утварь. — По ошибке. — Может, и не по ошибке, — загадочно улыбнулась Шоко. Оставшуюся часть дня Годжо вел себя в точности как предсказала Шоко. Он напрашивался на комплименты с упорством голодного духа, терроризирующего торговый центр. На лекции по истории магии он умудрился ответить на вопрос о периоде Хэйан так, что половина его речи состояла из самовосхваления. «И в конце, когда Фудзивара-но Мичимаса был повержен, на поле боя воцарился хаос. Но если бы там был я, Сатору Годжо, никакого хаоса бы не случилось. Я бы просто сказал: "Эй, ребята, успокойтесь", — и они бы успокоились. Моя харизма — это сила, превосходящая любые проклятья той эпохи. Кстати, о моей харизме, вы же все знаете, какой сегодня день?» Профессор, пожилой маг с прокуренными усами, устало поправил очки и сказал, что если Годжо не сядет, он зачтет ему поражение в битве с Фудзиварой-но Мичимасой. На тренировочном полигоне он намеренно снял свои очки и широко распахнул Шесть Глаз, чтобы показать младшим курсам, как «искрятся счастьем его небесные очи в этот великий день». В итоге половина первогодок ослепла на минуту, а вторая половина получила легкое головокружение. Гето, наблюдавший за этим с веранды, только покачал головой и тихо прошептал в никуда: «Может, и правда, высшее благо для этого мира — это когда Сатору Годжо заткнется на пять минут?» Но вслух произносить такое было опасно даже для него. За обедом Годжо уселся за их обычный столик с таким видом, будто ожидал, что еда сейчас сама начнет петь ему поздравительные серенады. — Я только что понял, — заявил он, тыкая палочками в рис, — что я старею. Мне семнадцать. Еще год — и я буду совершеннолетним. Еще десять — и я достигну пика зрелости. Это ужасно. Я должен успеть сделать для этого никчёмного мира все, пока на моем лице не появилась первая морщинка. Шоко, которая ела лапшу с аптекарской точностью, отделяя каждую noodle друг от друга, фыркнула. — Не беспокойся, Годжо. Благодаря всем тем проклятьям, которые мы на себя ловим, до седых волос ты не доживешь. Испепелишь раньше. — О, не зарекайся! — Годжо просиял, неправильно истолковав ее сарказм. — Это твой завуалированный способ сказать, что я прекрасно выгляжу? Что я свеж, как утренняя роса на лепестках сакуры? Я знал! Я знал, что ты это ценишь! — Я это не говорила, — Шоко отправила в рот очередную порцию лапши. — Но если тебе так легче, пусть будет роса. С плесенью. Гето жевал молча, думая о своем. В последнее время его мысли все чаще утекали в мрачное русло. Глядя на беззаботное лицо Годжо, на то, как он радуется ерунде, Сугуру чувствовал, как в груди теплеет, но в то же время холодная игла реальности где-то глубоко внутри делала свою работу. С каждым днем их сила росла, а вместе с ней росло и количество проклятий, порождаемых бесконечной человеческой глупостью, страхом и злобой. Обезьяны, которые не способны контролировать свою проклятую энергию, плодят чудовищ, которых они, маги, вынуждены изгонять. Это замкнутый круг. Бесконечная грязь. «Есть ли в этом высший смысл? — думал он, отправляя в рот кусочек рыбы. — В этой бесконечной уборке за теми, кто даже не говорит "спасибо"? Может, единственное истинное благо — это не защита слабых, а искоренение источника...» — Сугуру! — голос Годжо ворвался в его мысли, словно удар грома. — Ты что, уснул с открытыми глазами? Выглядишь так, будто собираешься пойти и основать собственную религию. Гето моргнул. Перед глазами все еще стояла пелена абстрактных, темных образов, но он быстро прогнал их усилием воли. — Я просто задумался о природе риса, — солгал он с легкой улыбкой. — О том, как из крошечного зерна вырастает целая жизнь. — Ты зануда, — констатировал Годжо, отбирая у него с тарелки кусок тамагояки. — Вот о чем тебе надо думать: как мы будем праздновать мой день рождения. Я тут подумал: может, махнем в Токио? Возьмем мой лимузин (который мне, кстати, должны подарить) и прокатимся по Гиндзе? Нет? Ладно, тогда просто салют. Магический. Взрыв иллюзий над горой. Устроим? Нет? Вы оба безнадежны. Весь оставшийся день они продолжали свою игру. Годжо требовал внимания, они искусно его игнорировали. На совместной тренировке Гето намеренно не позвал его на вечерний спарринг, сославшись на то, что «медитирует над новыми техниками». Шоко закрылась в лазарете, сказав, что у нее срочная инвентаризация бинтов. Годжо слонялся по территории колледжа, как потерянный щенок с замашками короля, пока, наконец, не плюнул и не ушел к себе в комнату, заявив напоследок: «Так и быть. Я сам себе подарок. Устрою себе лучший вечер без вас!» И вот, когда зимнее солнце окончательно скрылось за горизонтом, окрасив небо в лиловые и темно-синие тона, а главный корпус колледжа погрузился в тихую дрему, в общежитии началась тайная суета. На цыпочках, словно два заговорщика, готовящие покушение на сегуна, Гето и Шоко перемещались по общей гостиной, зажигая свечи. Не обычные, конечно, а магические. Гето нашел их в кладовке у старых свитков — они горели ровным, чуть серебристым пламенем, не давая копоти и распространяя легкий аромат сандалового дерева. Шоко водрузила в центр журнального столика, с которого наконец убрали горы фантиков и пустых чашек, их главный шедевр. Торт-суфле был великолепен. Высокий, пышный, белоснежный, словно сама вершина Фудзи, он дрожал при малейшем движении воздуха, переливаясь в свете магических свечей. Шоко обвела его сверху тонкой струйкой растопленного шоколада, создав абстрактный узор, который Гето охарактеризовал как «извержение вулкана, увиденное близоруким духом», а сама Шоко — как «глубокую концептуальную метафору сладкой жизни». На самом деле у нее просто дрогнула рука. Рядом с тортом лежали два подарка, завернутые в простую крафтовую бумагу, но перевязанные дорогими шелковыми лентами — черной и белой. — Ты готова? — спросил Гето, поправляя ленту на своем подарке. Внутри был старинный свиток с подробным описанием техник одного из забытых кланов, обладавших способностью манипулировать пространством. Гето нашел его месяц назад в пыльной лавке в Киото и сразу понял, что это идеальный подарок для Годжо — не столько практичный, сколько дающий пищу для его безграничного эго. Свиток был сильно поврежден, и восстановление текста заняло у Сугуру несколько бессонных ночей. Он никому об этом не сказал. — Всегда готова ставить его на место, — ответила Шоко, пряча в карман свои подарки. В отличие от монументального свитка Гето, ее дары были маленькими и личными. Стеклянный флакончик ручной работы с новым, смешанным ею лично ароматом для геля для волос — с нотками мяты, лотоса и чего-то морозного. «Чтобы он пах не как цветочная клумба, а как зимний лес», — объяснила она свой выбор Гето. И вторая вещица, еще более личная, о которой знала только она — новый шнурок для его солнцезащитных очков, сплетенный из тончайших нитей, пропитанных защитным заклинанием. Старый уже порядком истрепался. Шоко заметила это месяц назад, когда лечила ему рассеченную бровь после миссии. С тех пор она тайком плела его по вечерам, пряча свою работу под грудой медицинских журналов. — Тогда зови его. А то он, наверное, уже строит в своей комнате трон из обид и фантиков от шоколада. Шоко кивнула, подошла к двери и, высунувшись в темный коридор, громко и без особого энтузиазма крикнула: — Эй, Годжо! Иди сюда. — Нет! — тут же донеслось из-за двери его комнаты. Голос звучал обиженно, но с любопытством. — Я занят! Я размышляю о бренности дружбы и пишу мемуары под названием «Одинокий гений: история предательства». — У нас пожар, — невозмутимо добавила Шоко, затягиваясь сигаретой прямо в коридоре. Дверь комнаты Годжо распахнулась с такой скоростью, что чуть не сорвалась с петель. Он появился в проеме, уже успев переодеться в свою уютную, безразмерную домашнюю футболку с надписью «Я love Япония», которая явно стоила больше, чем месячный бюджет Шоко на сигареты. — Пожар?! Где?! Мои волосы! — Он схватился за голову, но тут же заметил отсутствие дыма и ироничный взгляд Шоко. — Ах ты... Ты обманула меня! — Как и всегда, — она сделала жест головой, приглашая его следовать за собой. — Пошли. Там Сугуру хочет тебе что-то сказать. Сгорая от любопытства и предвкушения, Годжо влетел в гостиную и замер на пороге. Комната тонула в мягком, дрожащем серебристом свете дюжины свечей. Их огоньки отражались в темном стекле окна, создавая иллюзию, что вся гостиная парит в ночном небе среди звезд. В центре этого волшебного сияния, словно алтарь какому-то сладкому божеству, возвышался торт. И не просто торт, а торт-суфле. Его любимый. Рядом стоял Гето, сложив руки в широких рукавах своей домашней юкаты. Его лицо было освещено мягкой улыбкой, той самой, которую он приберегал только для них двоих. — С днём рождения, Сатору, — просто сказал он. Годжо открыл рот, но ни один язвительный комментарий не родился. Он сделал шаг вперед, а потом еще один. Его Шесть Глаз, обычно всевидящие и всё анализирующие, сейчас просто впитывали эту картину: пышущий свежестью торт, два небрежно завернутых свертка и лица его единственных, незаменимых друзей. — Вы... — начал он, и его голос предательски дрогнул. — Вы все-таки... Ах вы, лживые, двуличные, скрытные паразиты! Он сорвался с места и в одно мгновение оказался между ними, раскинув руки и притянув обоих к себе в своих фирменных медвежьих объятиях. Гето охнул, а Шоко крякнула, чувствуя, как хрустят ребра. — Я знал! — орал Годжо им прямо в уши. — Знал, что вы не могли забыть! Не могли забыть день, когда небеса подарили миру меня! Вы просто злые гении конспирации! Признайтесь, вы чуть не сорвались? Да? Еще бы немного, и вы бы приползли ко мне на коленях, умоляя принять ваши поздравления! — Задушишь, именинник хренов, — просипела Шоко, пихая его локтем в солнечное сплетение. Без какой-либо надежды на успех, конечно — Бесконечность была на месте, и ее толчок просто ушел в пустоту. Гето, однако, не сопротивлялся. Он похлопал Годжо по спине. — Мы рады, что тебе нравится сюрприз. Надеюсь, торт искупит наше дневное «невежество». Годжо наконец отпустил их и с горящими глазами уставился на суфле. — Это оно, — выдохнул он благоговейно. — То самое, из «Сиро-кума» в Киото, которое мы ели год назад? Вы что, украли рецепт? — Шоко провела расследование, — сказал Гето, поправляя сбившуюся одежду. — Подкупила официантку, симулировала аллергию, чтобы пройти на кухню, и украла список ингредиентов со стойки шеф-повара. — Я всего лишь спросила, есть ли там глютен, — уточнила Шоко, усаживаясь на диван. — Остальное он выболтал сам. А рецепт был написан на доске мелом. Мне оставалось только сфотографировать. — Ты гений! — Годжо повернулся к Гето. — А ты? Что ты делал? — Обеспечивал магическое прикрытие и отвлекал тебя философскими разговорами о бренности бытия. — А я-то думал, ты просто опять ударился в свою меланхолию о судьбах мира! — хохотнул Годжо, хватая нож для торта. — Ну что, резать? Я требую самый большой кусок! Нет, стойте. Сначала подарки! Он плюхнулся на пол прямо перед столиком, скрестив ноги и выжидающе глядя на них снизу вверх. Шоко и Гето переглянулись и одновременно пододвинули к нему свертки. — Этот от меня, — сказал Гето, подталкивая свой, перевязанный черной лентой. — Не смотри на меня так. Никаких там проклятий четвертого уровня, обещаю. Годжо разорвал бумагу с жадностью ребенка и замер, увидев свиток. Он осторожно, почти нежно развернул его. По мере того как он читал, его брови поднимались все выше. — Сугуру... это же... это техники клана Окамото! Они считались утерянными еще двести лет назад! Тут описана концепция смещения пространственных координат без разрыва барьера! Это... это гениально! Его голос звенел от искреннего, неподдельного восторга. В такие моменты он становился похож не на самодовольного принца, а на увлеченного исследователя. — Текст был сильно поврежден, — заметил Гето, чувствуя, как теплеет на душе от его реакции. — Я попытался восстановить то, что смог. Боюсь, последняя треть — это скорее мои догадки, чем оригинал. — Ты? — Годжо уставился на него. — Ты восстановил это? Сам? Для меня? — Ну, это ведь твой день рождения, — Гето с легким смущением пожал плечами. — К тому же, это просто старая бумага. — Старая бумага?! — взвился Годжо. — Да ты... ты... Ладно, я принимаю этот дар, Сугуру Гето. И я внесу тебя в список «почти таких же гениальных, как я». — Великая честь, — отозвался Гето с каменным лицом. — Теперь моя очередь, — Шоко бросила ему в руки свой сверток. — Только смотри аккуратно, если разобьешь, второй такой флакон я делать не буду. У меня лапки. Годжо развернул подарок и сначала не понял. Он повертел в руках стеклянный пузырек с прозрачной жидкостью. — Это что, яд? Ты решила меня отравить, Иэйри? Признавайся! — Понюхай, идиот. Он открутил пробку и вдохнул. Его глаза засияли. — Ого! Это пахнет... по-другому. Не как моя обычная сладкая вата. Это пахнет как... зима? Мята? И что-то еще... — Лотос и кедр, — объяснила Шоко, с интересом наблюдая за его реакцией. — Подумала, что гели для волос с запахом клубничного торта — это вульгарно. Даже для тебя. — Шоко... — Годжо прижал флакон к груди. — Ты заботишься о моем имидже! Ты правда считаешь меня лучшим! — Я считаю тебя самым проблемным пациентом, которому нужен постоянный уход, — парировала она. — Это не одно и то же. И там еще вторая часть подарка. Годжо заглянул в оберточную бумагу и вытащил шнурок. С первого взгляда он казался просто черным, но при ближайшем рассмотрении в него были вплетены тончайшие серебряные нити, складывающиеся в защитные руны. — Это для очков. Твой старый уже скоро лопнет. Годжо молча смотрел на шнурок. Он был теплым на ощупь, от него исходила слабая, успокаивающая пульсация, которую он сразу узнал — это была знакомая техника обращения проклятой энергии, которую Шоко использовала для исцеления, но здесь она была вплетена не для лечения ран, а для постоянной, мягкой защиты. — Ты сама его сплела? — спросил он тихо, без тени обычного шутовства. — Да. — Когда? Ты же вечно торчишь в своем морге! — По ночам. Когда ты храпишь так, что стены трясутся, — она усмехнулась, но ее глаза, обрамленные вечной тенью усталости, смотрели на него с непривычной теплотой. — Мне все равно было нечем заняться. Трупы не жалуются. Годжо сглотнул. Он снял свои очки и ловко, отработанным движением заменил шнурок. Старый, потертый, он бросил на стол, а новый повесил на шею. Очки привычно легли на переносицу, но теперь на душе стало как-то спокойнее. — Ну вот, — сказал он, и его голос снова обрел привычные высокомерные нотки, хотя в нем все еще слышалось эхо удивления. — Теперь я не просто величайший именинник этого года, я еще и самый стильный. Спасибо, Шоко. Ты настоящий друг. Ужасный, циничный, но настоящий. — Обращайся, — протянула Шоко. — А теперь режь этот чертов торт, пока я не начала курить прямо над ним. Мне нужен никотин или сахар. Желательно и то, и другое. Торт-суфле был так же хорош на вкус, как и на вид. Воздушная, тающая во рту текстура, нежная сладость белого шоколада, тонкая кислинка сыра... Годжо уничтожил первый кусок за минуту. Второй — еще быстрее. Шоко ела изящно, маленькой ложечкой, закрывая глаза от удовольствия и тут же их открывая, чтобы проверить, не заляпал ли Годжо кремом потолок. Гето вкушал торт задумчиво, отделяя маленькие кусочки и глядя на пламя свечей. — Знаешь, Сатору, — произнес он, когда Годжо на минуту замолчал, пытаясь слизнуть крем с кончика носа, — твоя сила — это не только твои техники. Это не только Шесть Глаз или Бесконечность. — О, Боже, Сугуру, ты опять? — Годжо закатил глаза, но Гето продолжил, и его голос стал на тон глубже, серьезнее: — Сила настоящего мага не в том, сколько проклятий он может уничтожить. И даже не в том, может ли он изменить мир в одиночку. Сила — в тех, кто рядом. В тех, кто видит в тебе не только «сильнейшего», но и просто Сатору Годжо, который любит сладкое и не умеет завязывать шнурки. Ты можешь отразить любую атаку своей Бесконечностью, но именно мы не даем тебе упасть, когда ты спотыкаешься на ровном месте. — Эй! Я не спотыкаюсь! — Спотыкаешься, и постоянно, — подтвердила Шоко. — Я твой целитель, мне лучше знать причину твоих синяков на коленях. Половина из них — от столкновений с мебелью. — Это мебель на меня нападает! — возмутился Годжо. — Но... Сугуру, ты это серьезно? — Абсолютно, — Гето повернулся к нему, и в отблесках свечей его лицо на мгновение показалось старше, словно на него легла тень будущего, которое он себе уже начинал представлять. — В мире, полном пустых, никчемных людей... — О, нет, — простонала Шоко. — ...которые только и делают, что порождают проклятья из своей зависти и глупости, — продолжал Гето, и его голос набирал силу, — единственное, что имеет значение и вес, это право избранных... — Так, всё! — Годжо замахал руками, словно отгоняя назойливую муху. — Сворачивай эту лавочку, проповедник! Сейчас ты договоришься до того, что предложишь нам создать тайный культ по захвату мира! — А разве это не отличная идея? — Гето слабо улыбнулся, и тьма в его глазах на миг сгустилась. — Культ, где мы сами решаем, что есть благо. Где нет места слабости. Шоко, не говоря ни слова, взяла с тарелки Гето остаток его торта и демонстративно сунула ему в рот. Гето подавился воздушным суфле, закашлялся и возмущенно уставился на нее. — Ешь, — приказала Шоко. — Философствовать на голодный желудок вредно. Глюкоза закончилась, в голову лезет всякая ересь. И не пугай Годжо, ему и так скоро семнадцать. Стресс ускоряет старение. — А вот и нет! — Годжо, который уже успел откусить от нового куска, радостно закивал. — Я буду вечно молодым! Но Шоко права. Сегодня не время для твоих мрачных размышлений о том, как спасти мир. Сегодня время прославлять меня! И есть торт! Гето, проглотив торт, только рассмеялся — легко и открыто, и тень на его лице рассеялась, как дым от сигареты Шоко. — Хорошо, хорошо. Сдаюсь. Время близилось к полуночи. Свечи почти догорели, превратившись в лужицы ароматного воска. Торт был уничтожен на две трети. Шоко, скрутив очередную сигарету, высунулась в окно, впуская в комнату колючий декабрьский воздух и вид на заснеженный сад. Гето убирал пустые тарелки, а Годжо, окончательно разморенный от сахара и счастья, развалился на диване, водрузив ноги в пушистых носках на подлокотник и изучая подаренный свиток. — Через десять лет, — вдруг объявил он в пространство, дочитывая последнюю восстановленную Гето строку, — мы устроим такое, что это будет просто жалкая вечеринка. Когда мне стукнет двадцать семь... — Ты будешь старым, толстым и женатым на своей славе, — подала голос Шоко от окна. — Во-первых, нет! Во-вторых, даже если да, моя слава будет лучшей женой! Но слушайте сюда! — он сел, сверкая глазами. — Когда мне будет двадцать семь, я уже точно буду главой клана. Или вообще королем мира. И мы устроим праздник не в этой пыльной гостиной. Мы устроим вечеринку на весь мир! Салют над Фудзиямой, оркестр из заколдованных тануки, торт размером с небоскреб и парад слонов! И каждый жалкий маг, каждый не-маг, каждое проклятье — все будут славить мое имя! Обещаю! Гето присел на край дивана, и Годжо тут же использовал его колени как подставку для своих ног. Сугуру не возражал. — Звучит утомительно, — заметил он. — Я, пожалуй, пас. — Ты не можешь так поступить! — возмутился Годжо. — Ты мой лучший друг! Ты будешь стоять рядом и держать мой трон! Или... ну, хотя бы тарелку с тортом. Шоко затушила сигарету и закрыла окно. Поежившись, она подошла к дивану и бесцеремонно плюхнулась с другой стороны от Годжо, придавив его руку. — Ладно, — сказала она с тяжким вздохом обреченного человека. — Записывай меня на раздачу медицинской помощи при несварении у слонов. Но если ты к тому времени облысеешь, я этот праздник лично прокляну. — Облысею? Я?! Да как ты смеешь! — Годжо фыркнул, но тут же затих, уютно устроившись между ними. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием догорающих свечей и тихим дыханием троих подростков. Годжо, с перемазанным шоколадом лицом и новой защитной нитью на очках, улыбался в потолок. Свиток был бережно прижат к груди. Пахло сандалом, холодом и сладким суфле. — А пока и так сойдет, — тихо, почти шепотом, произнес он, и в его голосе не было ни капли притворства. Только абсолютное, безграничное довольство. — Даже очень.