Бонусная часть: День рождения Шоко

Календарь напомнил о себе в самый неподходящий момент. Я развалился на скамейке в коридоре, закинув ноги на спинку так, что голова свисала вниз, а Сугуру сидел рядом и листал какую-то заумную книгу про древние печати. Лекция по прикладной барьерной магии должна была начаться пятнадцать минут назад, но мы оба знали: сенсей Яга сегодня задерживается, а значит, можно было растянуть «перерыв» ещё на полчаса. В воздухе пахло старой бумагой и приближающимся летом. Я лениво скроллил ленту, когда прилетело уведомление: «День рождения Иейри Шоко — послезавтра». Внутренности сделали сальто. Я резко сел, едва не впечатавшись макушкой в стену. — Сугуру. — Мм? — Мы идиоты. Он перевернул страницу, даже не подняв глаз. — Конкретизируй. — Послезавтра у Шоко день рождения. У нас нет подарка. Абсолютно. Вот теперь книга захлопнулась. Сугуру посмотрел на меня тем самым долгим, терпеливым взглядом, каким обычно смотрят на щенка, который опрокинул банку с краской и радостно виляет хвостом. Его тёмные глаза сузились. — Ты осознал это только что? — Вообще-то я осознал это прямо сейчас, что, согласись, гораздо лучше, чем если бы я осознал это послезавтра вечером, когда она будет стоять над нами с пустыми руками и своей фирменной улыбочкой «я же говорила». — Она никогда не говорит «я же говорила». — Она думает это. Громко. Я слышу. Я поднялся, отряхивая брюки. Лекция Яги окончательно перестала существовать в моей картине мира. Шоко не была тем человеком, который ждал от нас подарков, — она вообще, кажется, ничего от нас не ждала, кроме новых поводов закурить на крыльце морга и вздохнуть «Господи, вы опять». Но именно поэтому ей нужно было подарить что-то, что собьёт с неё эту невозмутимость. Что-то, от чего у неё защиплет в носу. Сугуру, словно прочитав мою мысль, уже вставал. — Только не вздумай опять импровизировать в последний момент. В прошлый раз ты подарил ей коробку с надписью «Набор юного патологоанатома», внутри которой лежала твоя фотография. — Ей понравилось! Она улыбнулась! — Это был нервный смех. — Ты просто завидуешь, что не умеешь так креативно. Мы покинули колледж через боковой выход — тот самый, где камера дребезжит, а замок держится на честном слове. Солнце ударило по глазам, и я машинально поправил очки. Шесть глаз тут же доложили обстановку: в радиусе пятисот метров ни одного проклятого духа, зато очень много людей, спешащих по своим скучным делам. Токио дышал бензиновым выхлопом и запахом тайяки из уличного ларька. Торговый центр встретил нас кондиционированной прохладой и агрессивным блеском витрин. Свет отражался от стекла и кафеля, множился, раздражал — даже через тёмные линзы я чувствовал, как зрачки сужаются. Но вслух, разумеется, сказал другое: — Солнце пытается затмить мою харизму. Тщетно. Сугуру не ответил. Он уже сканировал пространство спокойным, цепким взглядом — так он всегда делал, когда искал что-то важное. Не проклятие, не угрозу, а всего-навсего подарок для единственного человека в нашей жизни, который умел штопать нас без единого упрёка. Ладно, почти без единого. Первой жертвой моего энтузиазма пал отдел техники. — Смотри! Массажное кресло с подогревом! — Я всплеснул руками перед громадным агрегатом, обитым кожей цвета бургунди. — Представь: она сидит в своём морге, включает массаж, подогрев, и кайфует. Может, даже улыбнётся живым людям! Сугуру подошёл, засунул руки в карманы. Посмотрел на кресло. Посмотрел на меня. — Сатору. — Что? — У неё в морге есть столы с подогревом. Знаешь, для тех, кто уже никуда не спешит. Боюсь, твой подарок будет воспринят как намёк. — Намёк на что?! — На то, что ты хочешь видеть её одновременно и на работе, и в горизонтальном положении. Не лучшая комбинация. Я открыл рот, закрыл. Чёрт. Ладно, действительно. Следующей точкой стал бутик парфюмерии. Там пахло так сильно, что даже мои фильтры восприятия начали слегка подглючивать. Я взял с полки флакон, напоминающий гранёный алмаз, и брызнул на запястье. — Это пахнет, как моя душа. Дорого, сложно и притягательно. Шоко оценит. Сугуру даже нюхать не стал. — Ты предлагаешь подарить ей духи, которые пахнут тобой. — В этом проблема? — В том, что у Шоко аллергия на твой эгоцентризм в парфюмерной форме. И ей потом работать с Ягой-сенсеем — он задохнётся. Буквально. Ты хочешь, чтобы наш учитель умер от запаха тебя? Пришлось поставить флакон обратно. Продавщица проводила нас таким взглядом, словно мы только что ограбили витрину. Я заметил, как у неё дрожат пальцы, поправляющие коробочки. Стресс, недосып — Шесть глаз читали это автоматически. Я привык. Мы вышли в атриум, и я плюхнулся на скамейку, демонстративно достав пакет с дайфуку, купленный ещё у метро. — Ладно. У меня осталось последнее предложение. Это от чистого сердца. — Слушаю. — Я подарю ей сладости. То, что не доел. Сугуру молча забрал у меня пакет. — Эй! — Ты уже откусил от трёх штук. Дважды. Это не подарок, это попытка выдать объедки за жест доброй воли. — Зато ото всего сердца! А половину вообще не трогал... — Я вижу следы зубов, Сатору. Я надулся. По-настоящему. Встал, собираясь выдать какую-нибудь пафосную речь о том, что Шоко всё равно оценила бы мою жертву, и тут заметил, что Сугуру не смотрит на меня. Вообще. Он замер у витрины небольшого антикварного магазинчика, спрятавшегося между гигантским бутиком одежды и кофейней. Я подошёл ближе. За стеклом, на тёмном бархате, лежала зажигалка. Старый Zippo, латунный, с чуть потёртыми боками — не новый, не вычурный. Но на крышке тонкой, почти невидимой линией шла гравировка в виде маленькой незабудки. Сдержанно. Красиво. Как раз для рук Шоко. Но смотрел я не на зажигалку. Я смотрел на лицо Сугуру. У него было то редкое выражение, которое он обычно прятал за чёлкой и сарказмом. Спокойная, мягкая нежность, смешанная с концентрацией. Так он смотрел только тогда, когда дело касалось нас — меня, Шоко, нашего дурацкого трио, которое держалось на честном слове и взаимном молчаливом понимании. Шесть глаз зафиксировали всё: как замедлился его пульс, как чуть расслабилась линия челюсти, как он слегка наклонил голову влево, взвешивая решение. Я понял раньше, чем он открыл рот. — Вот оно, — сказал я. Он моргнул, возвращаясь. — Ты даже не спросил цену. — Ты никогда не ошибаешься в таких вещах, Сугуру. Это раздражает, но я смирился. Идём, пока я не передумал. Внутри пахло старым деревом и воском. Продавец — сухой старичок в очках-половинках — выложил зажигалку на прилавок. И тут же, как по волшебству, рядом возник маленький гравировальный станок. — Можем нанести любую надпись, — проскрипел он. — Только выбирайте, молодые люди, я сегодня закрываюсь через час. Сугуру уже крутил зажигалку в пальцах. Его губы чуть дрогнули. — «Чтобы даже дым знал, кто здесь главный», — произнёс он тихо. Я фыркнул. — Слишком по-твоему. Загадочно и с претензией. Шоко нужна честность. Давай так: «Лучшему патологоанатому от двух главных раздражителей». Сугуру поднял бровь. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Это отражает суть наших отношений. К тому же она закатит глаза — а это её версия искренней благодарности, ты же знаешь. Повисла пауза. Старичок переводил взгляд с одного на другого. — Пишите обе, — сказал вдруг Сугуру. — На разных сторонах. Я моргнул. Потом ухмыльнулся. — Чёрт, а ты иногда бываешь гениален. — Только иногда? — Не зазнавайся. Через двадцать минут зажигалка была готова. С одной стороны — аккуратная вязь: «Чтобы даже дым знал, кто здесь главный», с другой — моя фраза, такая же чёткая. Незабудка осталась на крышке, теперь объединяя оба смысла. Я заплатил. Сугуру протянул было деньги, но я только фыркнул: — Считай, это моя компенсация за то, что ты спас нас от массажного кресла и моей парфюмерной души. Он не стал спорить. Просто молча взял упакованный бархатный мешочек и убрал во внутренний карман куртки. Туда, где бьётся сердце. Не знаю, заметил ли он сам этот жест. Мы сидели на ступеньках у входа в торговый центр. Солнце садилось, раскрашивая небо в грязно-оранжевые и розовые тона — такие обычно бывают над Токио, когда смотришь сквозь смог. Я вертел в пальцах одну уцелевшую дайфуку — её мне всё-таки вернули. — Знаешь, Сугуру... — Я прожевал, проглотил. — Мне кажется, Шоко обрадуется не зажигалке. — Да? — А тому, что мы целых три часа не убили друг друга и не взорвали Токио. Это, по сути, и есть наш настоящий подарок. Зажигалка — только материальное подтверждение. Он тихо хмыкнул. Не спорил. — Хотя, — продолжил я, — возможно, зажигалка ей понадобится, чтобы прикурить, празднуя тот факт, что она — единственный адекватный человек среди нас. Тишина. Потом голос Сугуру, спокойный, без подколок: — С днём рождения её, Сатору. И спасибо, что пошёл. Я промолчал. Смотрел на закат, на то, как медленно гаснут блики в окнах напротив, и думал о том, что никогда не признаю вслух ту тёплую, щекотную мысль, которая сейчас грелась в груди. Собираться втроём в общаге на следующей неделе. Шоко, сидящая на подоконнике с новой зажигалкой. Сугуру, разливающий чай. Я, бессовестно ворующий его печенье. Это будущее — простое, дурацкое, совершенно немагическое — было единственным, которое мне по-настоящему нравилось. Но об этом я тоже никому не скажу. Максимум — куплю ещё дайфуку. И на этот раз не надкушу.