Бонусная часть: День рождения Сугуру

Я никогда не придавал значения дням рождения. В детстве это был просто день, когда мать пекла что-то сладкое, а отец, если не был в рейде, дарил книгу. Потом, когда я поступил в колледж и познакомился с Сатору и Шоко, дни рождения превратились в шумные, нелепые, тёплые вспышки, которых я не ждал, но которым тихо радовался. Однако в этом году всё складывалось иначе. Третье февраля началось с того, что нас подняли в пять утра. Срочный вызов: сразу три проклятия в Осаке, эскалация, нужны все свободные маги. Я помнил, какое сегодня число, ещё до того, как открыл глаза. Помнил, но ничего не сказал. Сатору, зевая, натягивал куртку и ворчал про «никакого уважения к режиму сна», Шоко молча проверяла медицинскую сумку. Никто не поздравил. Я не обижался. Миссия есть миссия. Следующие трое суток слились в один бесконечный, выматывающий поток. Мы почти не спали. Барьеры ставились и рушились, проклятия плодились быстрее, чем мы успевали их уничтожать, а где-то на периферии сознания билась мысль: мне семнадцать. Мне исполнилось семнадцать, а я стою в каком-то осакском подвале, покрытый чужой слизью, и единственное, что я чувствую — усталость. Сатору и Шоко были рядом. Я цеплялся за это. В перерыве между зачистками Шоко сунула мне бутылку воды, не глядя в глаза, и буркнула: «Пей». Сатору, проходя мимо, хлопнул по плечу и сказал что-то дурацкое про то, что мои волосы сегодня выглядят даже хуже обычного. Обыденность. Рутина. Никаких намёков на праздник. К вечеру третьего дня я почти убедил себя, что так и должно быть. Мы взрослеем. Становимся серьёзнее. Дни рождения — это для детей, для нормальных людей, для тех, чья жизнь не состоит из бесконечной череды битв. Но, кажется, я всё-таки врал себе. Мы вернулись в колледж четвёртого февраля, глубокой ночью. Часы показывали 23:17. Я едва стоял на ногах. Хотелось одного — смыть с себя три дня грязи, упасть в кровать и провалиться в небытие хотя бы на несколько часов. Сатору и Шоко исчезли почти сразу. Шоко сказала, что ей нужно в медпункт — якобы забыла пополнить аптечку. Сатору заявил, что пойдёт «искать что-нибудь съестное». Я даже не удивился. За трое суток в Осаке мы питались исключительно тем, что находили в автоматах, и Сатору, с его вечным голодом, должен был быть на грани гастрономического отчаяния. Я принял душ. Стоял под горячей водой, закрыв глаза, и позволял теплу вымывать из мышц свинцовую тяжесть. Думал о том, что сегодня уже пятое февраля. Мой день рождения прошёл. Затерялся где-то между вторым и третьим проклятием, между барьером и ударом, между криком Сатору «слева!» и тихим «спасибо» Шоко, когда я прикрыл её от атаки. Прошёл. И ладно. Я выключил воду, вытерся, оделся в чистое. В общаге было тихо — ни Сатору, ни Шоко. Я решил подождать их в гостиной, заварил чай, сел в кресло. За окном моросил дождь. Февраль выдался холодным и промозглым, как всегда. Где они? Шоко в медпункте? В такое время? А Сатору — что можно искать в час ночи, если ты Годжо Сатору и можешь телепортироваться в любой магазин страны? Странно. Я начал прокручивать в голове детали, которые упустил раньше: как Шоко сегодня избегала моего взгляда, как Сатору, вопреки обыкновению, почти не шутил, как они переглянулись, когда я предложил остаться в Осаке ещё на сутки — и как быстро отказались. Я отставил чашку и нахмурился. В этот момент погас свет. — Какого... Я поднялся, но тут дверь распахнулась, и в проёме возник Сатору. За ним, чуть позади, стояла Шоко. Они были без верхней одежды, словно никуда и не уходили, но в руках у Сатору был небольшой пакет, а у Шоко — свёрток, перевязанный небрежной лентой. — С днём рождения, Сугуру, — сказала Шоко. Просто, без пафоса, чуть устало. Но так, что у меня перехватило дыхание. Сатору шагнул в комнату, и свет зажёгся снова — видимо, он сам его и вырубил для эффекта. — Ты думал, мы забыли, — заявил он тоном, не допускающим возражений. — Я видел твою физиономию последние три дня. Ты ходил с таким лицом, будто у тебя умер хомячок, которого никогда не было. Мы не забыли, идиот. Просто миссия. Всё пошло не по плану. — У вас был план? — спросил я, чувствуя, как в груди что-то медленно отпускает. — Был, — кивнула Шоко. — Грандиозный. Сначала Сатору хотел подарить тебе живого енота. — Это был не енот, а тануки! — возмутился Сатору. — У них есть историческая ценность! — У них есть бешенство и инстинкт всё разрушать. Я запретила. — А потом Шоко хотела заказать тебе именной халат патологоанатома. С вышивкой «Доктор Смерть», — парировал Сатору. — Это была шутка, Годжо. — Мы никогда не узнаем правды. Я стоял посреди гостиной, переводя взгляд с одного на другого, и чувствовал себя полным дураком. Самым счастливым дураком на свете. — Короче, открывай, — Сатору сунул мне пакет. В нём лежало два предмета. Первый — небольшая деревянная коробочка, внутри которой на бархатной подкладке покоился серебряный кулон в виде лисы. Девятихвостый дух, выполненный с удивительной детализацией — каждая шерстинка, каждый изгиб хвостов. — Это от меня, — сказала Шоко, и я заметил, как она сжала пальцы в карманах халата. — Я подумала... ну, лисы всегда ассоциировались с хранителями. А ты... ты присматриваешь за нами. За мной. За Сатору. За колледжем. За всем. Я хотела, чтобы у тебя было что-то, что напоминает: ты тоже под чьей-то защитой. Может, под защитой нас. Если мы вообще на что-то годимся. Я не знал, что сказать. Смотрел на кулон и чувствовал, как внутри разливается тепло — не яркое, не взрывное, а тихое и глубокое, как огонёк свечи в тёмной комнате. — Спасибо, — выдохнул я. — Второе! — нетерпеливо напомнил Сатору. — Второе моё, оно объективно лучше! Вторым предметом оказалась книга. Старая, в кожаном переплёте, с потёртым корешком. Я открыл её — и замер. Это был сборник легенд о происхождении проклятий, редчайшее издание, которое я искал больше года. Экземпляр, которого, как мне казалось, не существовало в природе. — Как ты... — Долгая история, — Сатору махнул рукой. — Я задолжал пару услуг одному типу из Киото, он задолжал мне, короче — неважно. Важно, что ты теперь должен мне по гроб жизни, а я буду напоминать об этом при каждом удобном случае. Он улыбался. Дурацкой, самодовольной улыбкой, но в глазах было то же, что и в голосе Шоко. Им было не всё равно. Всем им. Я взглянул на часы. 23:58. — Вы хоть понимаете, что уложились в последние две минуты? — спросил я. — Это по-годжоевски, — фыркнула Шоко. — Мы всё делаем в последний момент, но всегда с максимальным эффектом. — Кроме карамели, которую ты сжёг, — добавил я, глядя на Сатору. — Ты откуда знаешь?! — Пахнет до сих пор. И кастрюля в раковине. Шоко фыркнула от смеха, Сатору возмущённо замахал руками, а я вдруг подумал: мне семнадцать. Я жив. У меня есть книга, кулон в виде лисы, два идиота, ради которых я готов на всё, и целая ночь впереди — без проклятий, без миссий, без необходимости быть сильным. — Спасибо, — сказал я ещё раз, глядя на них обоих. Шоко кивнула и потянулась за сигаретой. Сатору плюхнулся в кресло и заявил, что раз такое дело, он готов «пожертвовать» мне свой ужин. Я не стал напоминать, что его ужин — это три шоколадных батончика и пакетик мармелада. Мы остались в гостиной до утра. Говорили о миссии, о книге, о том, как Шоко однажды усыпила целое отделение больницы, перепутав дозировку, а Сатору — о том, как в детстве пытался приручить проклятие и назвал его Мистер Щупальца. Смеялись, пили чай, ели шоколад. За окном медленно светлело небо, февральское солнце поднималось над Токио, а я чувствовал, как где-то глубоко внутри зажигается то, что давно притупилось под грузом ответственности и бесконечных боёв. Надежда. Простая, человеческая, хрупкая надежда на то, что это — здесь и сейчас — никогда не закончится. Я обхватил пальцами кулон-лису, висящий теперь на шее, и молча пообещал себе беречь их. Обоих. Чего бы это ни стоило. Позже, годы спустя, когда всё рухнет и разлетится на осколки, я буду возвращаться мыслями к этой ночи. К запаху гари и шоколада, к кулону, холодившему кожу, к смеху Шоко и самоуверенному голосу Сатору. И буду помнить: у меня была семья. Пусть недолго, пусть безумно, пусть обречённо. Но была. И ради неё стоило жить.