3. Вниз

— Ирина Алексеевна, — поприветствовали её, едва она перешагнула порог конференц-зала, не доброжелательно и не холодно. Как-то отстранённо. Стрелки больших настенных часов молчаливо указывали на её опоздание на восемнадцать минут. За столом, до которого она дошла нервной походкой, сидели двое мужчин и две женщины, и только с половиной она была шапочно знакома. — Добрый день, — наконец она встала перед ними, не в силах предсказать, чего именно они захотят. Натянула на лицо маску спокойствия, которого совсем не ощущала. Снова покосилась на часы, всего на секунду, и вынужденно сказала то, что терпеть не могла говорить, никому: — Прошу прощения. — Как ваше самочувствие? — будто бы участливо спросила у неё Полякова-как-её-там, немолодая сотрудница департамента кадровой политики в здравоохранении. Кажется, они все были оттуда. И ей стало не по себе от того, что вопрос имел очевидное двойное дно. Что все четверо оценивающе разглядывали, изучали её, отмечая и наспех подведённые уже в машине глаза, и окаменевшие от напряжения плечи, и каждый момент непозволительного молчания. — Всё в порядке, спасибо, — сквозь зубы, с вежливой, насквозь фальшивой улыбкой. — Да, ваш секретарь сообщил, что на конференции в Нижнем Новгороде вам стало нехорошо. — К сожалению, это видели все, кто смотрел прямую трансляцию. Мы знаем вас, Ирина Алексеевна, и не сомневаемся в том, насколько вы компетентны как врач и как руководитель. Но у нас всё-таки возник один вопрос, поэтому мы и пригласили вас. — Да, — ей оставалось сдержанно кивнуть. — Да, конечно. — Вы не смогли выступить из-за поднявшегося давления, — грузный мужчина в очках, чьего имени она не помнила, продолжил то, что больше всего напоминало допрос. Как если бы она была преступницей, как если бы сидела в камере заключения. Ей не нужны были наручники: руки и без того не двигались, под веками жгло, все слова в её адрес сливались, и мозг запоздало их воспринимал. — Простите, что мы вообще обсуждаем здесь ваше состояние здоровья. Дело в том, что до нас дошла некоторая информация. Мы не знаем, насколько она достоверна, но должны отреагировать, потому что если это подтвердится — к сожалению, вы не сможете занимать должность главного врача. Заместитель директора департамента, Елена Петровна, кивнула, встретившись с ней внимательным взглядом: — Если врач психически нездоров, это может привести к серьёзным последствиям. Неконтролируемый приступ при любом контакте с пациентом… Не мне вам объяснять, вы и сами прекрасно это понимаете. Вдобавок ко всему, на вас лежит огромная ответственность руководителя. То, что мы видели на конференции, могло быть панической атакой. Но подчёркиваю: пока что мы не можем утверждать наверняка. У нас есть слова вашего коллеги, но также слова от… — Да это неважно, — нетерпеливо оборвал ту четвёртый человек за этим столом. Он всё это время молчал и впервые подал голос. Теперь это была большая шишка в Минздраве, Борис Алексеевич. Когда-то он возглавил проверку, которая довела завотделением неотложной хирургии, Кривицкого Геннадия Ильича, до сердечного приступа. — Важно, что поступивший сигнал кажется нам наиболее логичным объяснением тому, что мы видели и видим. У вас даже сейчас дрожат руки. Она и хотела бы как-то парировать это, но не нашлась с нормальным ответом. — Вы устроили к себе на работу психолога, — продолжал тот, держа перед собой какие-то бумаги. Может, там были доказательства. — Психолога, которого сами посещали в течение предыдущего года. — А что, это запрещено? — Павлова фыркнула и приложила все усилия, чтобы не потерять над собой контроль. Чтобы не позволить этим словам, звучащим как обвинения, себя уничтожить. — Не сам факт сеансов, нет. Но у нас есть основания предполагать, что вы не просто обращались за психологической помощью. Что речь идёт о психическом расстройстве. Что вы принимаете… — Что? — она вскинула брови. Ей нужно было сию же секунду остановить это. Наплевать на вежливость, на субординацию — и остановить, как угодно заткнуть ему рот. — Вы сейчас утверждаете, что я что-то принимаю, что я не в порядке, скрываю какое-то заболевание. Какого чёрта вы делаете эти предположения и верите на слово неизвестно кому, если у вас нет претензий к тому, как я управляю больницей? Какого чёрта вы играете в следователя, раскрывающего дело, наводите справки, заставляете меня стоять здесь и отчитываться перед вами за единственный момент физической слабости? Если вы хотите услышать от меня доклад, я это сделаю. Если хотите прийти в Склиф с проверкой — пожалуйста. — Ну-ну, довольно. Прошу всех собравшихся сбавить обороты. Тот хмыкнул, но так и не выпустил из рук листы, испещрённые мелким шрифтом. Елена Петровна снова заговорила: — Ирина Алексеевна, сейчас мы лишь хотим вас уведомить, что вам придётся пройти внеплановое обследование у психиатра. Конечно, это будет не ваш штатный сотрудник. И если вам поставят диагноз, несовместимый с вашей работой на руководящей должности, мы будем вынуждены вас снять. Мы понимаем, что вы регулярно проходите диспансеризацию, но не можем оставить эту ситуацию без внимания. Дышать вдруг стало трудно. Сердце заколотилось быстрее — так, словно уже знало, во что всё это выльется. Ей нужно было… нужно было обратно на воздух. — Да. Я поняла. Хорошо, — безучастно и ни на что не надеясь. Полякова бросила ей вдогонку — и заставила мгновенно застыть, будто она всё-таки оказалась преступницей, пойманной с поличным: — Как ваш муж, Ирина Алексеевна? Я слышала, что в прошлом году он был почти при смерти, в коме. Сейчас всё в порядке? С неё не просто скинули всю оставшуюся броню, все слои одежды — с неё содрали кожу. Они так во многом, если не во всём, были правы, но за эти неполные полчаса — теперь тёмные стрелки часов показывали без четверти одиннадцать — вывернули её наизнанку и бросили в таком состоянии. Угроза должности. Психическое нездоровье. Кривицкий. Они прошлись по каждой её кровоточащей ране. Но это она сама, только она виновата, что предстала перед ними до такой степени незащищённой. — Да. Да. До свидания, — выговорила онемевшими губами и поторопилась сбежать хоть куда-нибудь, где её перестанут преследовать эти невыносимые расспросы и взгляды. К тому же она должна была как можно скорее понять, что делать дальше. Что ей вообще делать со своей жизнью, которая не прекращала катиться вниз по наклонной.

***

— Ирина Алексеев… — Идите вы к чёртовой матери! Встреча с Максимом снаружи, на ступенях, не задалась с первой же секунды. Тот так преданно, не без тревоги, её дожидался. Это было бы даже трогательно, если бы он не выложил Гончаровой всё, что сумел разнюхать на своей новой должности, если бы именно по этой причине она не стояла там, в конференц-зале, как школьница, не оправдывалась и не унижалась. Если бы она хоть немного могла ему доверять. Максим резво догнал её: — Как всё прошло? — Отвратительно. Даже растерялся и непонимающе моргнул, получив такую отповедь. — Могу я вам чем-то помочь? — в голосе послышалась неподдельная грусть. Может, теперь он и впрямь раскаивался, но ей было откровенно плевать на него, на его переменившиеся мотивы и чувства. — Значит так, — распорядилась она, подозвав его ближе. Максим подбежал к ней, точь-в-точь собачонка, нагадившая в единственные парадные туфли. — Запишите, пожалуйста, в блокнот, на диктофон, мне без разницы. У меня панические атаки и биполярное расстройство. Я не общаюсь с сыном и почти похоронила мужа, это ударило по остаткам моей психики, и у нас с ним больше нет нормальных отношений: он улетел к дочке в Америку. Я не всегда понимаю, что со мной происходит, могу потерять связь с реальностью, таблетки действуют всё хуже, и работа — мой единственный способ почувствовать себя собой, но меня вот-вот уволят, — по щекам беспрерывно текли слёзы, до чего ей тоже не было дела. — Запомнили? Поставьте в конце грустный смайлик и передайте это Гончаровой с пожеланиями успехов на новом месте. Скажите, что, если она найдёт подход к старшей медсестре Фаине и не позволит доктору Брагину сесть себе на шею, у неё всё получится. Под конец этой речи на одном дыхании Максим и сам выглядел несчастным, брошенным, побитым щенком. — Я… простите меня, я не… — Не утруждайтесь, — закончила она сдавленно. — И больше не смейте ко мне заявляться. Вы уже всё сделали — как настоящий профессионал. Просто избавьте меня от своего присутствия, это моя последняя просьба. Затем вызвала такси и поехала домой — в свою опустевшую, неживую квартиру.

***

В дверь кто-то звонил. Долго. С завидной настойчивостью сводя на нет её и без того бесплодные попытки уснуть. Время шло к полуночи. Завернувшись в лёгкое одеяло и невидяще уставившись в потолок, она отсчитывала интервалы тишины, которые длились минуту-другую, прежде чем всё повторялось — и очередной звонок снова ввинчивался ей в мозг, высверливал там щели, откуда медленно вытекал рассудок. Звонок. Снова. Ещё один. Вечность спустя зазвонил телефон. Очевидно, это был один и тот же человек, тот, кто сводил её с ума изнутри и снаружи квартиры, тот, кому так нужно было немедленно всё исправить, чтобы не выглядеть подонком в собственных глазах. Только она не собиралась открывать дверь, она не собиралась поднимать трубку, и пусть Максим Юрьевич там хоть изведётся — это не её забота. Может, стоило бы вызвать полицию. Может, это сделают соседи. В конце концов шум прекратился. Он соизволил убраться отсюда. Какой сообразительный. Часы на тумбочке показывали половину второго. Новая ночь обещала оказаться такой же бессонной, как прошлая. Ей стало душно, она отбросила одеяло и села. Потом поднялась, пошатнувшись. Распахнула окно настежь. На мгновение забылась, засмотревшись вниз. В такой кромешной, как сейчас, темноте нельзя было ничего разглядеть. Внизу было одиноко и холодно. Но ведь она уже была там — на самом дне, она уже давно сорвалась из окна. Фигурально. Полёт длился долю секунды, падение превратило её опору — хребет, ясный разум — в бесполезную груду обломков. Она сорвалась, когда подошла к краю непозволительно близко. Её никто не удержал. Голова закружилась — неожиданно резко и сильно. Перед глазами всё помутилось. Она отшатнулась от подоконника, на который опиралась обеими руками, чтобы не упасть вниз по-настоящему. Огляделась в надежде, что при виде знакомых очертаний квартиры ей наконец станет легче. Ничего не проходило. Она всё ещё проваливалась, падала, не могла с собой справиться. Стены сузились и давили на неё отовсюду. Стало невозможно дышать. Пришлось прислониться к ближайшей поверхности, и сползти вниз, прямо на пол, и спрятать лицо в ладонях, захлёбываясь всхлипами. Сердце билось так быстро, словно она всю ночь куда-то неслась, слёзы жгли глаза, руки тряслись, как у последнего алкоголика. Она сидела на корточках у себя в спальне и пережидала самую внезапную и необъяснимую паническую атаку. Её вело из стороны в сторону, комната кренилась и опрокидывалась, точно хлипкая лодка в шторм; в ушах сильно шумело, рыдания уже выплёскивались из груди, отовсюду, она запрокинула голову назад и больно ударилась о стену затылком. Ногу свело судорогой. — Ген… — позвала, уже мало что соображая. Было страшно. Она терялась в догадках, почему её так жутко накрыло именно сейчас, именно здесь. Было страшно, что станет ещё хуже. Она выпила несколько таблеток вечером, перед тем как легла. Пропустила утренний приём, поэтому — и потому что в последнее время вообще плохо справлялась — увеличила дозу в пределах допустимого. А теперь желчь подступила к горлу, хлынула в рот мерзкой кислой волной, она крепче стиснула челюсти, но не выдержала: спустя миг её вывернуло на пол. Стены по-прежнему плыли мимо неё каруселью, непроглядно-чёрный потолок казался падающим небом. Паника понемногу отступала — сменялась безнадёжным отчаянием.

***

В Москве было за полночь. Ира, наверное, уже спала. Что там ей сообщили в министерстве? Останется ли за ней должность вопреки её безрадостному настрою? И… стало ли ей теперь лучше? Одной, как она и хотела? Кривицкий мог только гадать. Он провёл уже много часов в таких мыслях. Иногда разговаривал с Верой, но это были короткие и лёгкие беседы. Ничего, что действительно не давало покоя, ничего, что травило душу. Они скоро приземлятся. Маша встретит его в аэропорту. Он распрощается с Верой, пожелает ей всего самого лучшего — и позвонит Ире, уже из квартиры, чтобы никакой шум не отвлекал от её голоса. Обязательно скажет ей то, что весь полёт не покидало головы: всё можно исправить. И возникшие на работе проблемы, и то, что он до сих пор не знает о её болезни ничего конкретного, и её самочувствие, и этот тяжёлый разлад между ними. Он даст ей понять, что относится к ней точно так же, как раньше. Что скоро вернётся. Что верит: у них всё будет в порядке. Он скажет ей всё это уже через пару часов. Вера дремала рядом. Глаза были закрыты, грудь плавно вздымалась. Какой бы ей ни поставили диагноз, какие бы ни давали прогнозы, её тоже ждут непростые дни — но разве эта женщина, так беззаветно любящая жизнь, и не справится? Он невольно улыбнулся, смотря на неё. Это была простая человеческая симпатия и надежда на лучший исход. Похоже, самолёт попал в воздушную яму: кровь резко хлынула к ногам, желудок сжался. Нахмурившись, он пристегнул ремень безопасности и потряс Веру за плечо. Всё пространство содрогнулось так сильно, что он на мгновение оторвался от сиденья. Вера тут же проснулась и вскрикнула, встретилась с ним встревоженным взглядом: — Мы… мы же не падаем? — Нет, ну вы что. Просто зона турбулентности. Лучше прис… Он не смог договорить: их снова неслабо так тряхнуло. Прикусил язык до крови. Это было больно, но не страшно, полёт вот-вот выровняется, и тогда… Позади них, в хвосте, кто-то закричал. Не испуганно, не удивлённо, а будто бы… закричал так, будто что-то узнал — и это знание ввергало в панику, в ужас. По всему салону поднялась нестройная волна голосов. Люди переглядывались и не замолкали, начинали цепляться друг за друга. Впереди заплакал ребёнок. Парень и девушка, сидящие от них с Верой через проход, крепко обнялись, их лиц не было видно, тот торопливо успокаивал её по-английски. Пилот сделал объявление, но в ушах так шумело, что не удалось расслышать ни слова. Ещё спустя секунду они действительно начали падать. Нет… временно резко снижаться. Он пытался — должен был верить в лучшее. Голова Веры нехорошо запрокинулась назад, и нельзя было понять, в сознании ли она, но, пока самолёт продолжал стремительно терять высоту, Кривицкий не в силах был оказать ей никакой помощи. Сердце то совсем останавливалось, то отбивало неровный, болезненный ритм, между рёбер ужасно пекло. Ира. Сейчас он мог думать только о ней. Тяжело дыша, держась за подлокотники с такой силой, что пальцы побелели от напряжения, он звал её, хоть и понимал, что она ничего услышит. Пусть она лучше спокойно проспит целую ночь. Пусть не поймёт, что он… где он. Как неуправляемо он несётся вниз. Как готовится — как не готов — принять всё. Они падали — теперь в этом было мало сомнений. Мужчина орал что-то о возгорании. Девушка — что не может вот так умереть. Он… он знал, очень хорошо помнил, что уже умирал — и что Ира всегда была рядом, вытаскивала его, верила, как никто, была готова на всё. Он не должен был никуда уезжать, улетать, он больше никогда не должен был с ней расставаться. Но… Ира, родная. Шептал это, не размыкая губ, про себя, до смешного наивно надеясь, что она — всё равно как — узнает, что он сейчас ей говорит. Уже не обращая внимания на ненормальное снижение. Крепко зажмурившись. Прости меня. Я с тобой, как бы всё это ни обернулось. Я всегда буду с тобой.