4. Тень

Между поздней ночью и рассветом телефон снова стал сходить с ума — точно как его хозяйка, не знающая, куда себя деть, только бы стены квартиры исчезли. Но сейчас телефону полагалось молчать, равно как Максиму и кому бы то ни было. 4:49. Звонок, звонок, словно человек на другом конце линии решил во что бы то ни стало довести её до белого каления. И у него хорошо получалось. Она кое-как продрала глаза — в те будто насыпали песка. Истощение, но невозможность восполнить вытекающие как сквозь пробоину силы, неспособность уснуть и нежелание вставать не покидали её уже месяцы. Даже когда Кривицкий был рядом, даже когда спал на соседней подушке, под утро всегда отвернувшись. Или это она ложилась к нему спиной. То, что они потеряли связь друг с другом, ярче всего проявлялось в таких мелочах. Павлова смутно вспомнила, что тот обещался позвонить ей, когда прилетит. И по времени — должен был. Но ведь не мог же он не понимать, что такое разные часовые пояса, что такое тяжело дающийся ей сон, чтобы так беспардонно будить её в пять утра, нет, даже раньше? Когда Гена перестал быть внимательным, чутким — хотя бы немного? На ощупь нашарив телефон на прикроватной тумбочке, она кое-как разблокировала экран и поднесла к глазам, морщась от ослепляющей яркости… А секунду спустя — уже щурясь от непонимания, ударившего по голове не иначе как с целью убить, почти вызвавшего разрыв сердца. Экран, весь, снизу доверху, горел беспрерывным потоком:

Пропущенный вызов (14) — Маша Кривицкая 4:38

Пропущенный вызов (13) — Маша Кривицкая 4:22

Пропущенный вызов (12) — Маша Кривицкая 4:11

Ей стало плохо. Как после наркоза, когда врач стоит над тобой с отстранённым — похоронным, вернее, — лицом и пытается подобрать слова, чтобы сообщить о неудачном исходе. Как когда она не встала на ноги ни после первой операции, ни после второй. Как когда к ней в кабинет вошёл Брагин — и судьба Аленикова читалась в его взгляде так ясно, что слов и не требовалось. Череда звонков Маши начиналась в три часа ночи. Значит, она всё-таки проспала это недолгое время. И должна была перезвонить. Даже если не хотела ничего слышать, понимать, узнавать. Она пролистала историю непринятых вызовов, сильно — до крови, наверное, — прикусив губу, чтобы сдержать подступающую истерику.

Пропущенный вызов (4) — Лёша Кривицкий 0:14

Пропущенный вызов (3) — Лёша Кривицкий 23:58

Пропущенный вызов (2) — Лёша Кривицкий 23:46

Пропущенный вызов — Максим 20:05

Почему дети Гены искали с ней связи по очереди? Они даже не находились в одной стране: Маша дожидалась отца в Бостоне, Лёшка не изменял себе и путешествовал где-то в Австралии, если она правильно помнила. Что ей теперь оставалось? Выбросить телефон на помойку, запереться здесь от всего мира и прожить день или два в несчастливом, но всё же неведении? Или ждать, пока Маша позвонит в одиннадцатый раз за два часа, отсчитывая секунды до неизбежного? Или… найти в себе смелость, которой на самом деле не было, сквозь слёзы самой набрать этот номер трясущимися руками — затем, чтобы уже через пару гудков услышать: — Наконец-то! Ирина Алексеевна, я вам звонила, вы видели? — голос Маши звучал так же твёрдо, решительно и энергично, как и всегда. Кажется, та не собиралась с духом, чтобы выдавить хоть слово. Или просто была сильнее. — Д-да, — рвано и горько, как если бы это она, а не дочь Гены, знала и пыталась сообщить что-то страшное. — Что… — против воли вырвался всхлип. — Что случилось? «Мне очень жаль», — вот что сейчас будет сказано. «Представьте, что всё это лишь дурной сон, и просто вырвитесь из него, выйдите из этого круга», — голос в голове зачем-то повторял рекомендации Анны Петровны с одного из множества прошлых сеансов. «Ты его даже не любишь, — убеждала её воображаемая Гончарова, интонациями и манерой речи точь-в-точь настоящая. — Так какое тебе дело до того, что там стряслось?» Ей казалось, что она задыхается. Тонет — и уже не выплывет наверх. — Самолёт совершил аварийную посадку, — говорила ей Маша, и с каждым словом, с каждой новой кошмарной деталью перед глазами стремительно темнело. — Двигатель загорелся… Не знаю всех подробностей. Говорят, что повезло, могло быть гораздо хуже, лети тот над… — и вдруг запнулась, сдавленно вдохнула; может, отчётливо это представила. — В общем, к счастью, он приземлился в другом городе — я сейчас туда еду. Пострадавших везут в больницу, говорят, что есть несколько жертв. — Он не… Гена не… — похоже, она вконец разучилась формулировать связные мысли. Её трясло, сердце болело так сильно, как… как могло бы заболеть его сердце во время того, как самолёт почти… Могло быть хуже. — Я не знаю, Ирина Алексеевна, — честно, мрачно ответила Маша. Она была крайне прямым человеком, она не стала бы ни юлить, ни сглаживать углы, ни скрывать тяжёлую правду. И когда эта правда появится, Маша дословно её передаст. В том числе… в худшем случае. — Папа не выходил на связь, звонки не доходят. Списков пострадавших и жертв нет. Так что я просто еду к нему. В больницу. Я заметила, что у вас с ним в последнее время не всё было гладко, но подумала, что вы должны знать, что происходит. Перезвоню, когда появится информация. Не могу больше говорить, до свидания. Павлова отшвырнула телефон подальше и поднялась на негнущихся ногах. Не осталось никаких сил ни поддерживать диалог, ни думать о работе, пока её ещё не уволили. Но какая теперь разница? Какая ей вообще была разница, как на неё посмотрят на той конференции, что скажут Гончарова, Максим и другие ненужные люди, какого чёрта она придавала своей новой должности, которой даже не была рада, такое значение? Больше не знала. Кривицкий соврал ей в лицо, сделал по-настоящему больно, как не делал уже давно, со времён, когда бросил её и сошёлся с пациенткой. Но сейчас даже тот их разрыв показался таким ничего не стоящим пустяком, что она расхохоталась, согнувшись, держась за колени, чтобы не рухнуть на твёрдую плитку в ванной, до которой кое-как добрела. Его может уже не быть. Она может никогда его не увидеть. Открыла таблетницу — что должна была делать каждый без исключения день, чтобы сводить на нет проявления биполярного расстройства, адекватно выглядеть и полноценно работать… И вдруг стало до такой степени плевать на всё — кресло главврача, болезнь, Гончарову, Максима и Анну Петровну, недавний позор на конференции и вчерашний в министерстве, коллег, пациентов, даже собственную жизнь, — что таблетки фонтаном взметнулись в воздух, к зеркалу, а спустя мгновение рассыпались по раковине, по плитке, повсюду. Она специально так сделала и вряд ли об этом пожалеет. Из последних сил держалась ещё минуту или две — и всё-таки не справилась с собой: разрыдалась и осела на пол, слабо различая реальность и образы в голове, безумно пытаясь дотянуться до тени мужа, застывшей на пороге. Оказывается, она до мельчайших штрихов помнила, как тот выглядит, потому что видела в галлюцинации и неуклонно ползущую по вискам седину, и неулыбчивое, всегда хмурое теперь лицо, и закрытую позу, и неживой взгляд карих глаз.

***

Приходить в себя было тяжело. Дышать — больно. Мысли казались неподъёмными и ускользали быстрее, чем удавалось за них зацепиться. Хотелось обратно, туда, где ничего не чувствуешь и не существуешь. Может, так было неправильно, но куда легче. И всё-таки сердце продолжало биться, и этот отчётливый неровный ритм отдавался в висках, в ушах, в гортани, в каждой части тела. Сердце тянуло его наверх — и сознание тоже просыпалось. Память возвращалась с трудом, разрозненными клочьями: что-то горит — он ещё дома, прощается с Ирой — и женщина рядом с ним без чувств — говорит, что её зовут Вера, — и последние мгновения до катастрофы истекают. Он понятия не имел, как они приземлились, но, похоже, остался жив. Может, случилось какое-то чудо. В едва приоткрывшиеся глаза хлынула волна нестерпимо яркого света. Он снова зажмурился. Шум вокруг сливался в какофонию, и даже голос склонившегося над ним доктора не вносил никакой ясности. Он попробовал ещё раз, только медленнее. Да, действительно: средних лет мужчина сосредоточенно проверял его рефлексы и вводил данные в электронное устройство. — Mr. Krivitsky, — обратился тот на иностранный манер; неясное ударение и огрубевшие «и» всегда преследовали Кривицкого на международных конференциях, он ещё это помнил, хотя те давно остались в прошлом. — Can you… — дальше последовала непрерывная череда звуков, откуда он не способен был вычленить отдельные слова, не то что отыскать в тех смысл. — …you're right… what… you? — I… — просто покачал головой. — I don't speak… То есть — он говорил, кое-как и, надо полагать, с чудовищным акцентом, зачитывая фрагменты переводов своих же статей с листа на публику. Он говорил, называя органы и препараты, объясняя технические аспекты операций и предлагая идеи. Ему было проще сказать: «I am a former maxillofacial surgeon with experience in emergency surgery», чем задать вертящийся на языке нехитрый вопрос: «Сколько времени прошло с момента приземления и почему я был без сознания?». А вернувшись в Москву, к Ире, он и вовсе задвинул свой плохой английский в самый дальний в памяти ящик. — OK, — доктор тут же поправился, заговорил по-другому: чётко артикулируя, выделяя каждое слово. — Do you need a translator? — Yes, — наконец он кивнул с облегчением. — Russian. Тот снова отметил что-то на сенсорном экране и уже направился было к двери, как Кривицкий окликнул его — не надеясь нормально это сформулировать, но не в силах просто ждать в одиночестве и неведении: — Maria Krivitskaya… she is my daughter… didn't come? She know… about this? — он и не старался говорить правильно, для этого мозг был слишком истощён. Хорошо, что он вообще вспомнил себя. — We couldn't find your phone to call your emergency contact, — ответил доктор так же ясно и медленно, поддерживая зрительный контакт. А, то самое «emergency», так? Это он понял. И: — When your relatives arrive, we'll let them in. И дверь бесшумно закрылась — но только на секунду. Потому что уже мгновение спустя в палату проскользнула медсестра. «Hi», — сказала с улыбкой. Некстати вспомнились разборки в министерстве, на которых была Ира, когда Брагин оставил своего пациента без присмотра — и тот, едва отойдя от наркоза, уже поднялся на ноги, упал, и его пришлось повторно оперировать. Бывает ли такое здесь, на другом конце света? И как устроена американская медицина? Он не отказался бы это узнать, если бы не был так потерян, если бы имел представление, почему вообще лежит на этой кровати, если бы самолёт, на котором он летел, не начал падать. Сейчас оставалось надеяться только на то, что Маша приедет как можно скорее. И что Ире, с которой ему предстоит с хирургической осторожностью созвониться, никто никогда — ни намёком, ни словом — не даст понять, как он сюда добрался.

***

…не выходил на связь, звонки не доходят…

Входящий звонок — Максим

Господи. Только 7:15. И что? Он уже на работе? И там опять что-то случилось? Или раскаивается и караулит её у подъезда? Она сняла трубку только с целью, образно говоря, бросить тому в лицо: — Не могу взять в толк, что вам понадобилось, но сегодня меня не будет. Не знаю, когда вообще… если… Можете считать, что передаю вам полномочия, скажите Алле Витальевне или… делайте с этим что хотите, — и поторопилась закончить этот недолгий не-разговор, не дожидаясь, пока тот вдохнёт. Или выдохнет. Издаст какой-нибудь звук. Она уже пару часов сидела на полу ванной, безучастно глядя на рассыпанные повсюду таблетки. Их было так много, потому что она не остановилась на единственном полубезумном порыве — как поступила бы, окажись не в таком беспросветном отчаянии, — а с пугающим безразличием уничтожила всю упаковку, стоящую немалых денег, хоть и купленную по фальшивому рецепту. Но теперь это лечение встало поперёк горла. Уж легче пустить всё на самотёк и посмотреть, что получится. Сколько дней ей понадобится, чтобы её без сожалений уволили, и через сколько она потеряет рассудок и связь с реальностью, как потеряла контакт с Геной. Если не больше. …говорят, что есть жертвы… Тело сотрясала крупная дрожь. Будто она замерзала в снегу. Может, вечность назад стоило поддаться той лавине, броситься навстречу и не ждать никакого спасения. Тогда она хотя бы осталась бы в здравом уме. Той версией себя, к которой уже не вернуться, как она ни старалась бы, как ни хотела бы.

Входящий звонок — Лёша Кривицкий

Она рассмеялась — со стороны это куда больше напоминало припадок; она это знала, потому что уже давно смотрела на себя и свою… своё существование — со стороны. Приняла вызов, только чтобы послать к чёрту и его тоже. Она никого сейчас не могла слышать. — Ну что? У тебя есть какие-то новости? Или ты думаешь, я тебе что-то скажу? Я не знаю, что… что с ним, и не хочу знать, так что просто, пожалуйста, хватит… — Впустите меня, — оборвал тот её шёпот, надломленный и уже переходящий в истерику. — Я стою у вас под дверью. Она замолчала, гадая, не новая ли это галлюцинация. Тень Гены укоризненно покосилась на неё со стены. Забытый, но когда-то почти ставший родным голос всё продолжал говорить: — Я приехал ещё вчера, после одиннадцати. Звонил и стучал, но вы так и не открыли. Я на связи с Машей и знаю, что… про самолёт. И надеюсь на лучшее. Но я никуда не уйду, даже если вы и сейчас меня не впустите, потому что прилетел к вам по папиной просьбе. Он сказал, что вы… что вам нужен кто-то рядом. Края тени стали мягче. Расплылись. Как если бы Гена дал знать, что… Нет, это совсем ненормально — начать видеть его на следующий же день, начать воображать себе их странное безмолвное общение. Начать проваливаться туда, откуда не выбраться, просто потому что его нет, потому что он слишком хорошо исполнил её желание и оставил её одну. — Он вас любит, я знаю, — сказал его сын. Зачем? Чтобы добить? …у вас с ним в последнее время не всё было гладко… — И вы его тоже, Ирина Алексеевна, не сомневаюсь, — ей почудилась слабая улыбка, или та вправду зазвучала в его голосе на этих словах, или, может, она это выдумала, как и всё остальное. — Вы… просто откройте мне, ладно? Я здесь. Тень качнулась. «Ты здесь?» — про себя обратилась она к пустоте, на которую не могла опереться, как на его руку, которую нельзя было поймать. Когда сделала над собой усилие и кое-как двинулась прочь, в коридор, к двери — эта высокая тень наконец пропала из виду. Замок щёлкнул почти оглушительно. Лёшка возник на пороге безудержным вихрем: ворвался, обнял её, не сказав и слова. Он, конечно, заметил, как она выглядит — что в ней не осталось ничего прежнего, ничего живого. Он погладил её спину, которая могла сломаться в любой момент, и невесомо коснулся непричёсанных, всклокоченных волос. Отстранился. — Я… то есть не я, боже, не обращайте внимания, я иногда несу бред. Как вы? Честный ответ означал бы, что её следует отправить на принудительное лечение, закрыть ото всего, ото всех. Потому что, сидя на холодной плитке ванной комнаты среди всех этих таблеток, она на секунду подумала — и мгновенно уверилась в мысли, что… если вдруг вести окажутся неутешительными… Перед ней, прямо там, на полу, — ясный выход. Единственный выход. Дать другой ответ означало солгать, но теперь на неё смотрели так внимательно и неотрывно, что она не понимала, удастся ли ей… Впрочем, ничего говорить не пришлось. Телефон резко прервал тишину. Она могла бы и не смотреть на загоревшийся экран, но всё равно это сделала, столкнулась с самым очевидным на свете:

Входящий звонок — Маша Кривицкая

…и зажмурилась, сунула этот предмет и этот разговор Лёшке в руки — и бросилась прочь, сама не зная куда, только бы исчезнуть, спрятаться, расписавшись в трусости и накрывающей панической атаке. Стены стали раскачиваться вместе с ней, лоб и виски сильно сдавило, желудок упал, воздух кончился. — Да? — тревожно послышалось из другой комнаты. — Нет, это я. — Надо ждать, — прошептала она самой себе, захлопнув дверь в спальню так плотно и громко, как только смогла, — и надеяться. Ждать… — как год с лишним назад точно так же пыталась себя убедить, чтобы выдержать и не сойти с ума; правда, последнее не удалось. — И надеяться…