Глава сорок третья, в которой история заканчивается

Это была холодная осень, полная грома и проливных ливней, стекавших бесконечными потоками по склонам гор. За ней пришла не менее холодная зима, заметавшая снегами так, что внутри Эребора на бесконечных дорожках и мостах образовывались сугробы и ледяные наносы. А потом как-то резко и непонятно, путанно и очень неестественно, словно жеребенок, еще не осиливший собственные ноги, пришла теплая весна, готовая поспорить своим жаром с настоящим летом. И все же длинными вечерами, еще напоминавшими о том, что год только начинается, внутри горы царил холод и гуляли сквозняки. Я сидела у камина, качая на ногах темноволосую девочку, едва ли семи лет. Она перебирала в руках тряпичных кукол, а я повторяла выученные за много лет на зубок строки: - «Жирный гоблин покачнулся, жуткий зоб его раздулся и сказала ему мышь: «Ты, а ну, с дороги кыш!». Брюхо гоблину проткнула и с моста его столкнула», - я прочитала строчки нараспев, но с недостаточным, видимо, выражением. И девочка крайне укоризненно на меня посмотрела, нахмурив густые бровки над ясными голубыми глазами. Становясь точной копией своего отца. Ну разве что без бороды… Я втайне надеялась, что она у нее и не появится. - Мам, ну это же самая веселая часть, - заканючила она. – Ты не умеешь ее рассказывать! Голос и нрав у нее были не по годам взрослыми. - Дядюшка Бофур делает это лучше. Пошла бы к нему, - я вздохнула. – Заодно повидала бы брата. - Мы поссорились, - надула она губы. – Он сломал мою лошадку. - Он уже извинился, - в десятый раз проговорила я и произнесла с нажимом ее имя: - Мила… - Я – Лена! – она упрямо сложила на груди руки. Отчего-то вместо ее полного красивого имени Милена, ей больше всего нравилось это простое имя, совершенно точно не принадлежащее этому миру. Она знать не знала, что где-то есть какой-то иной город, какие-то иные люди, какие-то чуждые уже слуху имена, но неосознанно тянулась к той части меня, которая еще помнила, что такое пароходы, машины и тусовки в клубах. Где-то очень-очень далеко, словно это была лишь выдуманная история, а вовсе не реальность. - Разомни крылья и помирись с братом, - снова настойчиво повторила я, ссадила ее со своих коленей и подтолкнула к двери. Она тяжко и картинно вздохнула, я была уверена, что закатила глаза, а потом все же с трудом потянула на себя дверь и выпорхнула наружу уже нескладным молодым вороненком. Да, мерзкий характер это не единственное, что она унаследовала… Я устало выдохнула и налила себе вина из высокого графина на столике. Руки едва заметно дрожали, слишком часто в последнее время. Нежная когда-то кожа сейчас выглядела совсем неприглядно. Пальцы располнели, складки и морщины стали виднее, на запястье больше не торчали тонкие венки. В последний год мне казалось, что время идет слишком уж быстро, и не должна я в свои сорок с небольшим иметь наполовину седую голову… Хотя, может быть, удивительно, что я не поседела целиком еще шестнадцать лет назад, рожая в муках и в драконьем пламени своего первенца. Каждый день с того момента я всматривалась в его глаза, затаив дыхание, страшась увидеть в них плавящееся золото, даже отблеск его. И всматривалась до тех пор, пока однажды не разглядела, что они голубые. Просто голубые, как у его отца. Чистые и измученные моими постоянными вглядываниями, пристальными поисками в них чего-то чужого. Быть может, я сама делала то, чего так боялась увидеть от Торина. А он – он с первых секунд был беспредельно и бесконечно счастлив. Тильрод стал для него всем. И никогда больше ни одним словом, ни одним звуком Торин не вспоминал ни о драконе, ни о совершенной мной ошибке. Когда Манонн впервые позволила ему зайти в мою комнату, мне казалось, он не выпускал меня из объятий часами, только шептал что-то нежное и целовал мое лицо. И едва-едва кончиками пальцев касался еще красного и сморщенного лица своего сына. Не знаю была в том заслуга сильного отца или какой-то магии или битвы с драконом, которую ему пришлось пережить, едва ступив одной ногой в этот мир, но Тильрод был здоров, как бык. Рос не по дням, а по часам, едва научившись читать – решил перечитать все, что есть в библиотеке. В свои пятнадцать лет укладывал на лопатки людей, а в шестнадцать решил, что и первая борода ему к лицу. Он почти сравнялся ростом с Торином и явно не собирался тормозить, а вот вширь… вширь пока что пошел в меня, то есть все его вечно хотели накормить и хоть что-то сделать с этой тонкой и несуразной мальчишеской фигурой. Тонкой, конечно же, для гнома. Мне казалось, что он не унаследовал от меня совершенно ничего. Он никогда в жизни не проявлял ни одной способности к превращениям. Был спокоен, как каменная глыба, и даже если злился – непозволительно быстро для ребенка брал себя в руки. В общем, был совершенно не похож на меня. И слишком сильно глазами, волосами, улыбкой и нравом – на Торина. Он был его сыном и его точной копией. Его надеждами, его чаяниями. И когда я почувствовала, что со мной снова творится что-то не то - уже и думать не смела, что могу забеременеть во второй раз. Однако, это случилось. И родилась Милена. Моя точная копия, забияка, ужасная вредина и… перевертыш. Торин хохотал во весь голос, когда она впервые обернулась. А я только мучительно застонала, роняя голову на ладони. С ней было просто невозможно справиться даже в человечьем теле, а уж вороной тем более. Но какими бы разными и порой невыносимыми они ни были, это были мои дети. Наши дети. И одна только мысль об этом до сих пор заставляла наворачиваться на глаза слезы. Забывшись этими мыслями, стоя у жаркого камина и пытаясь согреть у пламени озябшие пальцы, я вздрогнула, ощутив на своих плечах сильные теплые прикосновения. Я привычно откинулась назад, точно зная, что мои лопатки коснутся широкой груди, и мне не нужно держать равновесие, я могу просто опереться на него и отдаться в эти нежные широкие объятия. Торин наклонился ко мне, целуя ухо, щеку, плечо, укрытое вязанной кофтой. - Она тебя замучила? – спросил он, ласково разминая мои затекшие мышцы. - У Фили точно лучше получается находить с ней общий язык, - фыркнула я. - Я отправлю их туда на все лето, если захочешь. Его сыновья будут только рады, - тихо засмеялся он. - Я начну скучать через неделю, - улыбнулась я, припоминая прошлое такое лето. - Миса, - тихо позвал меня Торин спустя недолгую паузу, наполненную его прикосновениями и поцелуями. – Он приехал. Мы оба знали, кто такой «он», и не было никакой нужды уточнять. Я кивнула, едва заставила себя выпутаться из объятий, коротко взглянула в зеркало. Скорее по привычке, чем осознанно, тронула золотого дракона на груди, и вышла из комнаты, опираясь на руку Торина. В последнее время почти невыносимо ныло на холод бедро, разорванное однажды Азогом. В большом и длинном зале Совета было еще холоднее. Торин кивнул моего собеседнику, скрытому в полутьме у камина, и оставил нас одних. Фигура, закутанная в длинный плащ, поднялась во весь рост, откинула капюшон и вежливо склонила передо мной голову. Длинные светлые волосы качнулись в такт движениям, и пламя осветило все такое же, нисколько не изменившееся лицо Трандуила. Он помог мне сесть и от тепла его ладоней быстро ушла боль из тела, измученного сыростью вечера. Мы снова говорили о том же… о том, что он уже предлагал и не раз. И от чего я отказывалась, с упрямством, которому позавидовала бы даже моя дочь. - Ты уверена? – снова повторил он, пытаясь взглядом выпытать у меня нужный ему ответ. - Да, - с такой же настойчивостью повторила я. Это даже начинало меня забавлять. - Корабли уйдут из гавани через несколько недель, - предпринял он новую попытку. - У тебя еще есть время подумать. - Я не оставлю его, - улыбнулась я. - Я обещала. - Ты могла бы быть бессмертна там, - он коснулся пальцами моего лица, провел по щеке, словно хотел стереть следы увядания. – Могла бы снова быть юной. - Я отдала Торину всю отмеренную мне вечность. Дважды. И уйду навсегда в его руках. Зная, что не зря прошла весь этот путь. - Да будет так, - выдохнул он, смиряясь. Это не был наш последний разговор, потому что он сам так и не уплыл вслед за своими сородичами. Лишь немногие эльфы решили остаться, и он остался с ними, как их Король и их защитник. А я осталась в Эреборе, с благодарностью принимая каждый день, шедший за два. Манонн научила меня врачевать, Дис - шить золотой иглой, а Торин... Ценить каждое мгновение отпущенной мне жизни. Ибо без Смауга внутри время слишком быстро взяло свое. Я сидела порой ночами у дерева, гладила по голове каменную мышку, вспоминала пройденные мной пути, спетые песни, знакомые лица. Фили – счастливый обладатель красавицы Фреи и двух сыновей, чуть старше моей дочери. Кили – все также верный своей Тауриэль, и она – обретшая свое счастье в десятках осиротевших после войны детей, которых приютила в свое сердце и дом, далеко за пределами Эребора. Двалин и Дис, которым хватало друг друга и моих сорванцов, чтобы быть счастливыми. Бофур – все еще главный летописец и автор пары десятков колыбельных, которым неизменно аккомпанировал Нори. Бифур – ударившийся теперь в создание своего философского камня из кучи взрывчатых и не очень веществ. Дори, открывший свое ткацкое дело и одевающий половину Дейла, пока Бомбур – кормил эту самую половину в своих лучших тавернах по эту сторону Мглистых гор. Глоин и его сын Гимли, ставший героем, близким другом и эльфов и людей. Флок и Диана, Лысый, Дретта, Крикун... Всполох, который подарил жизнь сотням жеребят и уже упокоился с почестями. Я помнила их всех и каждого любила, за каждого шептала тихие молитвы, которые произносила от чистого сердца, не представляя даже, каким молюсь богам. Часто мне вспоминался Бильбо, и я думала, стану ли я так же похожа на сморщенный одуванчик под конец своей жизни. В отличие от меня, он не сомневался и без раздумий принял приглашение эльфов и Гэндальфа уплыть за море. Отчего-то с ним отправился и Фродо, молодой, еще полный сил… но когда я взглянула в тот день в его глаза – я поняла, что заставило его принять этот выбор. Я махала им вслед шелковым платком, стоя на пристани и еще не зная, что через много лет судьба осчастливит меня и вторым ребенком. А еще через несколько – я почувствую ту же силу, что съедала Бильбо, оставшегося без кольца. Мои раны и годы вернулись мне сторицей. А с ними пришло и то, что много лет назад я забрала у Торина вместе со шрамом под сердцем. Я не увидела, как мой сын взрослеет и входит в силу, не узнала, какого выдать дочь замуж. Тильроду не было и тридцати, когда он снова зашел меня проведать, как и каждый день, а в его глазах я увидела ту обреченность, с которой заходят к умирающим. Отчего-то я точно знала, что завтра уже не наступит. В ту ночь я допела Торину все свои песни до самой последней строчки, как однажды ему обещала. И когда стихло эхо последних слов, отраженное от каменных сводов Эребора, когда его губы ласково коснулись моих холодных ладоней, я улыбнулась счастливой улыбкой любимой женщины. Мои уставшие глаза, наконец, закрылись в последний раз в этом мире. И где-то в другом - остановилось зыбко бьющееся сердце, отключенное от аппаратов, пропищавших последнюю мелодию.