Глава сорок вторая, в которой мышка умеет летать

Конечно же, ничего из произошедшего невозможно было утаить от Торина. Я слышала, как Дис за дверью умоляет его не входить, как убеждает, что я и так наказана худшей долей из всех возможных – во мне медленно с каждой минутой погибает мой собственный сын. Наш сын. Жаль, я поняла это слишком поздно. Не видя опасности, не понимая, что творю, я так наивно полагала, что смогу вечно хранить это от него в секрете. Вот только Торин имел право знать теперь, когда я носила под сердцем его сына. Его сына подвергала опасности… Всякий раз, как я вспоминала, как Смауг внутри сворачивался теплым клубком вокруг ребенка, меня пробирала дрожь. Дверь с шумом отворилась, и голос Дис мгновенно умолк. Она поджала бледные губы на усталом встревоженном лице и пропустила в комнату Торина. Я сидела в углу дивана, свернувшись калачиком и обхватив руками живот. Любая иная поза причиняла мне жгучую боль, все тело каждые несколько минут пробивала крупная дрожь. Я не спала всю ночь и вряд ли смогла бы уснуть еще, потому что дракон отступать был не намерен. Гнев на лице Торина спорил с сожалением и все же, первый побеждал. - Как ты могла мне солгать? – его слова прибивали гвозди к моему кресту, на котором я сама себя давно распяла. - Я не лгала, - прошептала я. Все слезы за эту ночь были выжжены, и все, что я ощущала это только боль физическую и душевную. – Я просто не хотела, чтобы ты… - Чтобы я знал, что это он! Что это Смауг! – последнее слово он буквально выплюнул. Приблизившись ко мне, он опустился на пол, протянул руку к моему лицу и тут же, словно вспомнив, коснулся золотого дракона. Внутри с новой силой вспыхнуло пламя, я зажмурилась, цепляясь рукой за деревянный подлокотник, пытаясь подавить дракона и свой собственный стон. - Пусть видит, как его сын горит, - шипел внутри голос, до неузнаваемости искаженный злобой. - Фили знал, - голос Торина был едва слышен. Под поволокой тумана, застившего мой взор, я едва узнавала его, глаза сделались серыми, а лицо – таким же пугающим, словно мы снова стали незнакомцами. Я не поняла был ли это вопрос или утверждение, поэтому только кивнула. Гнев и горе исказили его лицо и его разум. Я дернулась, зажмурившись, ожидая, что он ударит меня, но вместо этого меня лишь ощутимо дернуло вперед. Тонкая цепочка на шее разорвалась, как струна, и дракон звякнул об пол где-то в углу комнаты. Этот звук эхом отдавался в ушах, как звон колокола над городом, объятым драконьим пламенем. Когда я открыла глаза, Торина рядом уже не было, он стоял ко мне спиной, сжимая руками дубовую столешницу. Мне казалось, я слышу, как жалобно стонет дерево и как рвутся щепки. - Торин, прошу, - слабо простонала я. Гнев, который я с таким трудом разжигала в груди, чтобы не давать дракону подобраться ближе, теперь едва тлел, залитый горем и отчаяньем. Я прокляла саму себя сотню раз и готова была проклясть еще, лишь бы только Торин не делал этого со мной. Лишь бы не отворачивался от меня. - Ты убиваешь собственного сына, - едва сдерживая переполнившую его тьму, прохрипел он. - Я пытаюсь спасти нашего сына! – прокричала я, подаваясь вперед в отчаянной попытке встать, подойти, коснуться, повернуть время вспять. - Ты спасла бы его, не будь этой мерзкой твари внутри тебя! – пророкотал он, разламывая надвое несчастный стол и заставляя слезы литься из моих глаз с новой силой. Смауг рванулся вперед, распахивая крылья, увенчанные гигантскими когтями, над моим ребенком. Я вскрикнула, упала на пол или едва упала, потому что не чувствовала ничего, только пламя, рвущееся из-под кожи. Но мы оба устали, и драконий порыв был таким же отчаянным, как мой собственный. Всего секунда, миг промедления разделял меня и Смауга. И каждый из нас ждал, когда другой устанет, измотается… или когда меня поглотит отчаянье, которое так пророчил мне Рэйго. Всего на долю мгновения мне подумалось, что я не хочу этой борьбы. Я хочу только закрыть глаза и растаять дымкой, вернуться в свой мир, где не было бы таких страданий. Где я не прыгала бы с крыши, повинуясь словам дракона в собственной голове. Но еще до того, как эта мысль успела оформиться в голове и достичь разума дракона, я вдруг ощутила себя совсем не там, где была секунду назад. Сознание возвращалось в реальность. И я чувствовала, как меня окутывает до боли знакомый запах, как сильные руки сжимают меня с невысказанной нежностью, и как в ответ на это шевелится, пинаясь и ворочаясь, наш сын. Я бы отдала все на свете, чтобы одни только объятия Торина, не давшего мне упасть, исправили бы все и выгнали бы дракона прочь. Но чем ближе ко мне он был, тем яростнее шипел Смауг, размахивая хвостом, скалясь и царапая мое нутро. Миг счастья сменился на горечь. И мне не оставалось ничего иного: - Мне хуже, когда ты рядом, - прошептала я, причиняя боль и Торину и самой себе. - Миса… - его голос дрогнул, исполненный сожаления. Ладонь коснулась все-таки моей щеки, и эта ласка обжигала кожу, как раскаленное железо. - Он хочет мстить тебе и мучает нас, - я сжала его ладонь и с трудом оттолкнула прочь. – Прошу, Торин… уходи. Я не знала, что он чувствует, не могла представить даже половины того, что обрушилось на него в тот день. Но Торин не был бы королем, если бы не имел стойкости принимать уготованную ему судьбу. Я проводила его невидящим взглядом и снова окунулась в свой личный ад, где нет ни сна, ни отдыха, только бесконечная война. Мне казалось, я снова в орочьем плену, потому что день и ночь перестали сменять друг друга. Время тянулось убийственно медленно. Я никого не подпускала к себе, чтобы больше не тратить силы попусту. Дис потом говорила, что прошел всего день, и уже на утро следующего – мое спасение ступило своим царственным шагом в Эребор. К тому моменту я едва не потеряла всякую надежду. Меня лихорадило, бросало то в огонь, то в леденящий душу холод, по вискам то и дело стекал пот, пальцы забыли, как разжиматься, сведенные судорогой. Я, не шевелясь, сидела все в той же позе, и смотрела на дверь, боясь даже моргать. Когда она дрогнула, поддаваясь напору, дрогнуло и мое сердце. - А сейчас можно сказать «я же говорил»? - надменный тон вошедшего Трандуила разнесся по комнате. Он принес с собой запахи леса и то облегчение, о котором я так молила. Из моего горла сам собой вырвался жалкий всхлип, и эльф поморщился. – Нет, перестань лить слезы. Он приблизился к моему «ложу», окинул взглядом с ног до головы, словно рыбешку на прилавке, подвинул кресло и уселся рядом, закидывая ногу на ногу. Его пальцы, обхватившие мою ладонь, казались мертвенно холодными, а легкая тень улыбки на губах – издевкой над моими страданиями. Я была так измучена непрекращающейся борьбой, что едва ли вообще понимала сон передо мной, видение или явь. - Он убивает моего ребенка, - процедила я сквозь зубы, усилием воли заглушая рыдания, рвущиеся из груди. И в ту же секунду дракон внутри дрогнул. Клацая зубами, извиваясь, словно его собственные бока жарили на сковородке, он отступил на шаг, второй, третий. Я сделала судорожный вдох, ощущая, как раскрываются легкие, снова наполняясь чистым воздухом. Взгляд прояснился и разум ожил, а страх отступал прочь. Мои пальцы ощутили наконец чужое прикосновение, бархатистость кожи, тепло, тонкие линии на ладони. - Спасибо, - выдохнула я, переводя взгляд с лица Трандуила на комнату вокруг, и замечая, что мы были не одни. - Оставь нас, - властно приказал Трандуил, но Фили не тронулся с места, глядя только на меня. - Нет, пусть будет со мной, - моему голосу возвращалась твердость, и Трандуил, хоть и выразил недовольство взглядом, возражать все же не стал. Фили приблизился ко мне и встал за спиной, укладывая свои ладони на мои плечи. В отличие от Трандуила, который будто ждал все время в соседней комнате, у него был вид усталый и измотанный долгой скачкой. Пальцы сжимали мои плечи сильнее необходимого, но я не смела ему об этом сказать. - Смауг, как и любой дракон, не уступит свою добычу, - Трандуил откинулся в кресле и говорил, не отводя от меня взгляда. – Сейчас я усмирил его, но не смогу быть рядом и дальше. А ты уже измотана борьбой. - Я выдержу сколько придется, - упрямо заявила я, сжимая губы. - Никто не выдержит, - лицо Трандуила дрогнуло, будто он хотел поморщиться от моей бравады, но вовремя себя одернул. – Ты пьешь зелье? - Нет, - покачала я головой. – Я боялась, что оно навредит ребенку. - Иного выхода нет, - покачал головой Трандуил. – Я не знаю, какой эффект эти травы могут оказать на ребенка, но без них вы погибнете оба. - Расскажи рецепт Манонн, нашей повитухе, пусть она определит, - хриплый и встревоженный голос Фили был пропитан мольбой. - Полагаю, я так и сделаю, - на удивление покладисто кивнул Трандуил. – Но есть кое-что еще. Если твой сын не умрет сейчас, Смауг доберется до него во время родов, когда он будет уже не под твоей защитой. - Он не убьет его, - оскалилась я, сознательно причиняя боль дракону, задвинутому магией на задворки моего сознания. Тот разъяренно зашипел в ответ. - Боюсь, это не в твоей власти, - повторил Трандуил, но встретившись с моим ослиным упрямством, повторяющим одно и тоже, все же после недолгой паузы сказал совсем иное: - Можно кое-что попробовать. Чтобы не посвящать в наши планы дракона, пришлось сначала выпить эльфийское зелье. Манонн сказала, что некоторые из использованных там растений опасны только в больших дозах, но я все равно делала положенные глотки с тяжелым сердцем. Когда драконий огонь утих во мне окончательно, я еще долго вслушивалась в сердцебиение сына, стараясь не пропустить ни одного мгновения этого оглушающего спокойствия. Дис и Тауриэль помогли мне отмыться от крови и пота, привели в божеский вид и снова усадили за стол переговоров. - Я могу быть с тобой, когда ты разрешишься от бремени и переместить драконью душу в твоего сына, - начал Трандуил. - Нет! – в один голос вскрикнули мы с Фили. Мнение Торина, думаю, было бы ровно таким же, но его не пустили сюда в целях безопасности… для всех нас. - Душа ребенка чистая, непорочная, дракону будет нечем дышать в его теле, и он погибнет, - продолжал эльф, не обращая внимания на наши возражения. – Только так его можно убить. - Как мне верить? Что если он не справится? Что если ты специально хочешь это сделать? – без всяких рассусоливаний прямо спрашивала я. Меня тошнило от недомолвок и интриг. - Верь в своего сына, - просто ответил он. Я переглянулась с Фили, понимая, что выбора у меня нет. Либо мы погибнем оба сейчас, либо умрет он, как того и хотел Смауг, едва лишь появившись на свет… либо эта сомнительная авантюра. До родов еще было время. Время на тяжелые раздумья и тяжелое решение. И я решила воспользоваться этой отсрочкой. - Я могу дать ответ, когда придет время? – с надеждой взглянула я на Трандуила. - Пей настой каждый день по два-три глотка. Когда почувствуешь, что ребенок готов родиться, пошли за мной, - Трандуил в последний раз сжал мою ладонь, кивнул Фили и поднялся с места. Но прежде чем покинуть комнату, вдруг остановился, прошел в дальний угол, поднял что-то с пола и вложил мне в ладонь. Крылья дракона были густо покрыты запекшейся кровью, превращая его из прекрасного зверя в ужасное чудовище. Камень в груди треснул и стал казаться полностью черным вместо красивого переливающегося огня. - Драконы оставляют глубокие раны, Миса, - посулил он мне на прощание, и я снова, словно наяву, увидела его лицо, искаженное чудовищными шрамами обожженой плоти. - Выбрось его, - предложил Фили, обхватывая одной рукой мои плечи. - Нет, - я сжала кулон, ощущая, как крылья бередят незажившие раны на ладони. Он стал не просто подарком, но напоминанием, что только я сама в ответе за собственные поступки и решения. Мне не спрятаться от них в другом теле или в другом мире. И некого винить, кроме самой себя. Дракон всегда есть дракон.

***

Фили убеждал меня не наступать на те же грабли дважды, но я не могла, просто не нашла в себе сил сказать Торину все как есть. О том, что в его сыне возможно поселится дракон, если все пойдет не так, как обещал Трандуил. Больше всего на свете я боялась, что зная об этом, он будет всю жизнь относится к сыну так, словно тот враг ему. В каждом поступке искать злую волю дракона, в каждом слове – слышать его шепот. К тому же недолгие несколько месяцев затишья были сейчас для меня дороже, чем все золото в сокровищнице. Нам с Торином нельзя было видеться слишком долго, однако в те несколько часов, что мы позволяли друг другу почти ежедневно – я чувствовала, как оживаю. Не знаю, простил ли он меня… Он лишь с тревогой спрашивал о том, как чувствую себя я, и как ребенок. Ни словом более не упоминая дракона. Не знаю, простил ли он Фили… Но тот вскоре уехал и не навещал меня до самых последних дней перед родами. Когда я почувствовала первые схватки, то готова была в панике сама бежать до самого Лихолесья, но Манонн успокоила меня, что они еще ложные и у нас есть время. Мысль о том, что скоро я встречусь с сыном неизменно омрачалась злой сосущей тревогой о том, удастся ли Трандуилу совершить задуманное. Тревога о самой себе и родах в частности уходила по сравнению с этим на самый последний план. Присутствовать при родах я запретила всем, кроме Дис, потому что верила в ее опыт, Манонн, потому что только ее стараниями ребенок мог явиться на свет, и собственно Трандуила… хотя мысль о последнем, честно говоря, вызывала зубовный скрежет, ибо представить его в роли акушера не получалось. - У тебя хорошие бедра, - успокаивала меня Манонн, готовя все вокруг моей постели. - Ты главное дыши, - наставляла Дис, нервно сжимая мою руку холодной вспотевшей ладонью. - Ты дала ему имя? – совершенно внезапно ворвался в это женское воркование голос Трандуила. - Нет, - я удивленно вскинула на него, сидящего у моего изголовья, взгляд. - Пора, - также спокойно констатировал он факт, и пока я не успела возразить, добавил: - Имея собственное имя, легче сражаться со злом. Имя мы не обсуждали. Ни с кем и никогда. Сначала было рано, потом – слишком поздно… Когда стало неясно выживет ли ребенок, я напрочь запретила думать об этом даже самой себе. И теперь пыталась найти поддержку и совет в глазах Дис. Та с некоторым сомнением взглянула на эльфа, но все же сказала: - На букву «т», - произнесла она очевидное, и это нисколько не помогло мне, к тому же подоспела следующая схватка. Я замычала, цепляясь в ее руку, и почувствовала, как меня отчего-то покидают остатки самообладания. Отчаянно захотелось пожалеть себя и заплакать. Ведь я ничего такого для себя не планировала. В моем жизненном плане не было пункта «попытаться не умереть в родах в условиях средневековой антисанитарии»… - Если ты и умрешь, то от моих клыков, - услужливо напомнил Смауг, который, видимо, тоже тщательно копил силы к родам. Это отрезвило мгновенно, прокрутив в голове несколько вариаций имени Торина и всех его ближайших родственников, я поняла, чего хочу. Мне нужно было, чтобы в имени моего сына звучали и другие близкие мне гномы и хоббиты. - Тильбо, - произнесла я, потом подумала, посмотрела на скептическое лицо Дис и изменила свой ответ на: - Тиль. Просто Тиль подойдет? - Тильрод? – вклинилась Манонн, мы с Дис переглянулись и дружно кивнули. Имя было выбрано. Смауг зло зарычал, и я почувствовала, как нутро начинает жечь огнем. Прохладная ладонь Трандуила тут же опустилась на мой живот, словно он чувствовал каждое движение дракона. Я судорожно выдохнула и взглянула ему в глаза. - Верь в своего сына, - и спокойный тон его голоса позволил мне на короткие минуты обрести надежду, что все, и правда, закончится хорошо. Мне теперь было и смешно, и горько от того, как я боялась когда-то своей беременности и своих родов. Мне казалось, что ничего хуже, чем этот процесс, просто не может быть. Однако, судьба распорядилась иначе. Как только схватки стали чаще, а потом и вовсе слились в одну бесконечную муку, Трандуил положил одну ладонь мне на лоб, вторую на живот и тело мое перестало существовать. Не было ни судороги, сводившей ноги, ни мучительной боли, ни тихих взволнованных голосов женщин, окруживших меня. Лицо обожгло порывом горячего ветра и словно обсыпало жгучим песком. Я с трудом открыла глаза и обнаружила себя вовсе не в комнате, залитой светом факелов и ламп. Вокруг меня со всех сторон, а может даже и сверху и снизу, простиралась бескрайняя, не имеющая ни границ ни четких очертаний красноватая пустыня. Песок, вздернутый вверх, порывами ветра, слепил глаза, забивал волосы, обжигал губы. Я силилась что-то разглядеть в этом сухом затвердевшем воздухе, но мне казалось, что влага уходит из меня с каждым выдохом, с каждым движением ресниц. - Мамочка! – этот тихий возглас, почти съеденный шумом ветра, доносился одновременно отовсюду и ниоткуда. Уже через мгновение мне казалось – он мне лишь послышался. И в ту же секунду – повторился вновь. Я озиралась, пытаясь понять, откуда исходит голос, шла вперед, сворачивала вбок, казалось, крутилась на одном месте, потому что куда бы я ни шла – не было ничего кроме песка. Пока в один миг мне не почудилось что-то темное, образовавшееся за очередным порывом ветра. Это черное росло и ширилось тем больше, чем ближе я к нему подходила, по колено увязая в песке, вдруг ставшем зыбким и нестерпимо горячим. Черное нечто колыхнулось, вздыбилось, я снова расслышала тихое угасающее «мамочка», и вот передо мной раскрылись черные крылья, заслонившие меня от песка и ветра. Когти, длинные и острые, словно косы гигантского пахаря, врезались в барханы. Туша дракона почти лениво развернулась и на меня уставились глаза, в которых плескалось золото. - Здравствуй, перевертыш, - прошелестело все вокруг, хотя двигалась лишь драконья пасть. - Где мы? – едва выдавила я слова. Казалось, что горло тоже наполнено песком. - Все еще в твоей голове, - оскалился Смауг. – Здесь жили раньше твои мечты, надежды, чаяния… Пара стопок каких-то планов на будущее. И все это превратилось в пепел. И только теперь я вдруг увидела, что это вовсе не песок швыряет туда-сюда ветер. Это красные угольки пепла оседают на землю, не прекращая все время тлеть. Вот откуда этот жар, эти уколы на коже, словно маленькие ожоги. Кажется, чиркни спичкой – и все эти барханы снова разойдутся адским пламенем, выжигая меня изнутри. - Здесь кричит мой сын, - прошептала я. - Это твои сны о будущем разносит ветер, это в них он зовет тебя и бежит к тебе, - золото в глазах дракона снова пришло в движение и мне казалось, что там на этих волнах я, и правда, вижу себя, подхватывающую на руки ребенка. И так же, как однажды в горящем городе, чей пепел разносил ветер, я стояла перед драконом и не могла оторвать взгляда от его глаз. Тогда я глупо надеялась, что обрету его силу. Теперь мне хотелось найти там свое будущее. Но в золотом плеске скрывалась только боль. - Зачем только я смотрела в твои глаза? Зачем не дала погибнуть этой части тебя? – на мои глаза навернулись слезы и в них вспыхивали образы, которые уже виделись мне однажды. В них я летала, в них была могущественна и сжигала города и армии. И в них же была вовсе не я. - Ты возомнила, что сможешь покорить дракона. Жалкий перевертыш, чье существование не важнее, чем извивания червя, - голос Смауга становился с каждой секундой все громче, рыком прокатываясь по барханам. - Ты так и не познала ни могущества, ни полета, ни истинного наслаждения. Все твои помыслы так и остались низки и смертны. - А лежать на груде золота всю свою жизнь – не жалкое существование? – горько усмехнулась я. - Не иметь ни любви, ни продолжения, ни цели? Ты мог лететь до звезд, а выбрал – гнить и чахнуть… - Тебе ли рассуждать о бессмертии? – золото в его глазах вспыхнуло гневом. - А зачем ты спасал мне жизнь, зачем продлял ее, раз не считаешь меня достойной? Дал бы мне умереть еще там, на крыше! - Я желаю мучительной жизни для Дубощита, - пророкотал он, выделяя слово «жизнь» шипением и рычанием. - Мой огонь выжжет твое лоно вместе с твоим сыном, и ты больше никогда не родишь ему детей. А без моего пламени в твоих жилах – быстро начнешь стареть и дряхлеть. Золото в его глазах снова пошло рябью, и я видела в нем себя, сгорбленную, старую и дрожащую. И Торина, все еще молодого и сильного, который под гнетом горя медленно скукоживается и горбится, становясь похожим на мой собственный силуэт. Вот оно наше «жили они и умерли в один день», от старости и от горя. - Забери меня, - я была больше не в силах смотреть в этот золотой песок, отражающий мой страх, но и отвести глаза не могла. - Забери меня, и Торин будет скорбеть весь остаток своей жизни. И больше никто не родит ему детей! Только оставь моего сына… - Нет, Миса, ты не сторгуешься со мной, - со злобным весельем пробубухал дракон, замер и повернул куда-то голову, освобождая меня из плена его кошмарных золотых глаз. - Мне пора, слышишь? Я, и правда, слышала. Это мой собственный крик эхом раздавался в моей голове. Доносился до нас, словно бы из-за толстой завесы. Это я, мучимая болью рождения, кричала где-то там, в настоящем. А тут, в безвременьи, в глубине моего сознания – этот крик был едва слышен, а боли не было вовсе. Где-то там шел к свету мой сын. И Смауг расправил свои темные крылья, заслонившие и небо, и тусклое солнце, и огненные всполохи пепла. Единственный его шанс убить мое дитя – сейчас, пока оно еще во мне, а я – лишь слабый отголосок самой себя, по колену завязнувший в собственных сожженных надеждах. Как ему справиться с этим огромным чудовищем, чьи когти способны насквозь проткнуть человека от головы до пят? Как мой сын, мой Тильрод, сможет с ним совладать, если он и так сражается за свою жизнь, пытаясь появиться на этот свет? Лапы дракона грузно спружинили о землю, мышцы его мелко задрожали с трудом делая первый взмах и поднимая тело в воздух. Одно, второе движение огромных парусов, вихри пепла поднимались ураганом, уши закладывало от потоков ветра. Вся эта мощь, вся эта злоба, закованная в чешую, взмывала вверх только с одной целью. И только я могла ему помешать. Я прижала ладони к груди, ощущая, что и там еще теплится пламя, разгорается тем сильнее, чем ближе ко не подбираются страх и гнев. Я вцепилась пальцами в полы рубашки, раздирая ее на себе, обнажая грудь, разрывая кожу, открывая бьющееся горячее сердце. Рев Смауга слился с моим собственным ревом. Мои крылья погнали вперед воздух, сбивая его полет. Я рванулась вперед, ощущая, как рвутся от перенапряжения мышцы, как пепел забивает глаза и уши. Но ни слух, ни зрение мне были не нужны. Я врезалась в Смауга, сшибая его вниз собственным телом, вырывая из его глотки удивленный рык. Мы сцепились друг с другом, слившись в единое целое. Голова к голове, переплетя тугие длинные шеи. И каждый пытался ужалить другого, зубы клацали о зубы, ломались о чешуйчатую броню, когти скребли с отвратительным визжащим лязгом, а крылья хлопали, словно огромные паруса, наполняя воздух разгорающимся пеплом. В огненной воронке смерча мы пытались разорвать один другого, не помня, кажется, уже ни самих себя, ни друг друга, не зная ни мысли, ни цели. И все же я была так слаба, так ничтожна, как и говорил Смауг. Его огромное тело выбивало воздух из моих легких, когти ранили сильнее, а крылья невыносимо быстро увлекали вперед, туда, где слышалось тонкое тихое «мамочка». Не в силах остановить его полет, я поняла, что есть только одна возможность помочь Тильроду и ослабить дракона перед его встречей с ним. Я раскрыла пасть, набирая в грудь больше воздуха, ощущая, как распирает ее изнутри жар. Рев самолетной турбины наполнил изрешеченное огненными всполохами небо. - Ты сожжешь нас обоих! – в ужасе вскричал Смауг, его когти разжались, он попытался вырваться, оттолкнуться от меня, крылья молотили по воздуху, словно голубиные перья. А я цеплялась в его шкуру из последних сил, повисая на когтях, выламывая себе пальцы. И мне было уже наплевать, кто из нас выживет и выживет ли. С диким воплем обреченной матери и обманутой женщины я выпустила огненную струю прямо между нами, ощущая, как огонь обволакивает тело, рвет крылья, плавит чешую. Смауг заверещал, завыл и рванулся в сторону, оставляя в моих когтях куски своей плоти. Обожженный, обкусанный, оборванный он рвался вперед, силясь успеть, догнать моего сына, чей образ истаивал где-то на самом краю горизонта. А я падала, падала и падала, кружась своими огромными распластанными крыльями. Я видела, словно в замедленной съемке, будто бы на экране, как где-то очень далеко расходятся облака и пепел оседает на землю. Там огромный дымящийся силуэт дракона рвался к солнцу, отчаянно взмахивая обрубками своих крыльев, растерявших перепонки. И в миг, когда он достиг этого солнца – все пространство вокруг заполонил яркий брызжущий свет, белый, как пламя. Он отбросил прочь и огонь, и пепел, и меня саму, снова обращенную человеком. Лишь обгоревшим израненным человеком. И света была так много, так невыносимо много, что мне захотелось закрыть глаза. Мои веки сомкнулись и тут же разошлись вновь. Меня окружила темнота реальности, которую не могли разогнать никакие факелы и никакие лампы. Воздух и звуки вместе с ним обрушились на меня волной. Я еще не соображала, где нахожусь и почему вокруг меня чьи-то руки и чьи-то голоса, когда в этот миг в мои уши ворвался самый главный звук. Первый крик ребенка, моего ребенка, разорвался словно тот яркий солнечный свет, опустошая меня всю, разливаясь в голове, заставляя сердце сжиматься и биться чаще. Я еще успела почувствовать какие-то отзвуки боли, а потом спасительное небытие закрыло мои уставшие заплаканные покрасневшие глаза. И последней мыслью было: он жив. Жив и будет жить.