Часть 1 Ясин хуй, или Как меня приговорили к смерти, а я даже не поступила в Гарвард

Небольшая ремарка от автора: события совпадают с сюжетом 3 сезона сериала. Я просто перечитывала фанфики по Волчонку и мне захотелось написать свой, поэтому учтите, что события в моем сюжете это не канон 3 сезона, все может отличаться от происходящего там (честно, я начала пересматривать с 1 сезона, а события 3 сезона помню лишь ключевыми моментами). Надеюсь, вам удастся проникнуться миром попаданчества. Публичная бета открыта, я готова к критике. Приятного прочтения, дорогие читатели!

***

До. Меня зовут Ярослава. Для близких — Яся. И моя жизнь была настолько лишена драматизма, что иногда мне казалось, будто я статист в чужом, очень скучном реалити-шоу. Мне двадцать два, я учусь на архитектора, не курю, пью латте на кокосовом и никогда не прогуливаю пары по средам. Моя семья была образцово-показательной: папа — инженер, мама — учитель русского и литературы. Единственным пятном на нашей идеальной репутации была мамина привычка выражаться. Она обладала уникальным талантом: ругалась так витиевато и сочно, что соседи сверху перестали сверлить в десять вечера, лишь бы услышать новую порцию эпитетов. Когда я в старшей школе привела домой своего первого парня, долговязого троечника с гитарой, мама посмотрела на него поверх очков, вздохнула и сказала: — Запомни, Яся: этот, — она кивнула в сторону моего ухажёра, — Ясин хуй. Сегодня есть, завтра нет. Тьфу и растереть. Учись лучше. Так у нас в семье повелось называть всех моих несерьёзных увлечений. И именно так, наверное, стоило бы назвать мою одержимость сериалом «Волчонок». «Ясин хуй», не иначе. Но я не могла остановиться. Пока другие девушки в моём возрасте смотрели реалити-шоу про пластических хирургов или мыльные оперы, я пересматривала, как Дерек Хейл снимает футболку (четвёртая серия первого сезона, кадр 00:12:43, у меня там закладка). Я шипперила Стерек так, что алгоритмы Яндекса выдавали мне рекламу клеток для перевозки собак и фланелевых рубашек. Моя комната была музеем моей одержимости. На стене над столом — коллаж из распечатанных кадров: Дерек, снимающий футболку (тот самый кадр, да), Стайлз с битой и в своей дурацкой шапке, они же вдвоём у джипа — идеальный кадр для шипперского сердечка. Я могла часами разглядывать выражение лица Дерека — не актёра Тайлера Хэклина, а именно его. Эту смесь боли, сдерживаемой ярости и где-то глубоко-глубоко — отчаянной надежды, что его ещё можно спасти. Стайлз был другим. На него я смотрела с щемящей нежностью — как на младшего брата, который вечно влипает в истории, но у которого сердце больше, чем весь Бейкон-Хиллс. Скотта на коллаже не было. Как и Элисон. Я принципиально не клеила их. МакКолл бесил меня своим вечным нытьём «я не хочу быть монстром», хотя сам же и просил укуса. А Арджент... ох, эта сладкая девочка с арбалетом, которая стреляет сначала, а думает — только когда труп остынет. В чате меня называли токсичным фанатом, но я стояла на своём: без Стайлза и Дерека это шоу развалилось бы ещё в первом сезоне. Мама звонила раз в два дня, строго по расписанию. Я знала, что если опоздаю ответить хотя бы на минуту, она начнёт обзванивать морги. Не потому что параноик, а потому что любит так, что это любовью не назовёшь — это какая-то всепоглощающая материнская стихия. — Яська, ты ела? — начинала она без приветствия. — Выглядишь в своей аватарке как узник Бухенвальда. Я тебе посылку собрала: гречка, тушёнка, носки шерстяные и твои любимые конфеты «Коровка». Имбирь пьёшь? По голосу слышу, что не пьёшь. Вот заболеешь, кто тебя лечить будет? Твои волки из телевизора? — Мам, ну хватит, — смеялась я, прижимая трубку плечом и помешивая чай. — Ничего не хватит. Я тебя родила, я за тебя отвечаю. И запомни, Яся: все твои увлечения — это, конечно, хорошо, но настоящий мужик — он не на экране. Он рядом должен быть. Чтобы и в магазин, и гвоздь забить, и... ну, ты поняла. — Мам! — А что «мам»? Я серьёзно. Вот помру я, кто о тебе позаботится? — Мам, не говори так! — Ладно, не буду. Но ты подумай. Всё, целую. Пей имбирь. Она вешала трубку первой, всегда. И я оставалась в тишине своей идеальной, скучной квартиры, где никто не просил забить гвоздь и не нуждался в моей заботе. В тот вечер я как раз собиралась написать гневный пост в чат «Волчата RU» о том, что Элисон в очередной раз повелась на ложь деда, но зазвонил телефон. Мама. — Яся, ты чай с имбирем пьешь? Осень, простынешь, будешь лежать, а кому ты нужна будешь, а? — затараторила она. — И чтобы никаких этих твоих... Ясиных хуёв. Волки, упыри... Лучше бы на свидание сходила, вон, сын тёти Светы из Саратова приехал... — Мам, всё, пока, целую! — быстро сбросила я, спасаясь бегством от перспективы знакомства с «сыном тёти Светы». Я накинула пуховик и вышла за суши. На улице моросил противный дождь. Я влезла в любимые угги, которые держали тепло, но скользили по мокрой плитке как по льду. На стене дома висел огромный баннер кинотеатра с мордой волка. «ВОЛЧОНОК: ПОЛНОЛУНИЕ. СПЕЦПОКАЗ». Я улыбнулась, достала телефон, чтобы сфоткать и отправить в чат с подписью «Работает маркетинг, да?». И в этот момент из-за угла, завывая дешёвой попсой, вылетел промо-фургон с той самой волчьей мордой на боку. Водитель смотрел в телефон. Я поскользнулась. Удар. Хруст. И тишина. Последняя мысль была глупой и обидной: «Мама была права. Это действительно оказался Ясин хуй. Только не парень, а фургон с волками». После. Лес. Территория Хейлов. Сознание возвращалось рывками. Как старый телевизор, который показывает помехи, потом кусок картинки, и снова шипение. Запах. Сырость. Кровь. Боль. Адская, разрывающая правый бок. Холод. Мои глаза открылись сами собой. Я увидела кроны сосен и серое, предрассветное небо. Я лежала на спине, раскинув руки. Тело не слушалось. Рот был полон вязкой слюны с привкусом металла. Я попыталась повернуть голову и увидела свою руку. Она была чёрной от запёкшейся крови. Ногти превратились в когти. Я оборотень. Укус. Я в лесу. Паника была такой силы, что сердце пропустило удар. Я хотела закричать, но из горла вырвался только булькающий хрип. Лёгкие горели, словно я вдохнула не воздух, а кислоту. Каждая клетка тела кричала и перестраивалась. Я чувствовала, как внутри меня что-то ломается и срастается заново. Было больно. Так больно, что звёзды перед глазами плясали хоровод. Где-то на периферии слуха раздались шаги. Тяжёлые, уверенные. И голоса. Один — низкий, с хрипотцой. Второй — спокойный, почти равнодушный. Я попыталась сфокусироваться на фигурах, выходящих из тумана. Высокий, в чёрной кожаной куртке. Рядом — кто-то пониже, с саквояжем. Дерек. И Дитон. Мой затуманенный мозг узнал их мгновенно. Я хотела позвать на помощь. Хотела сказать: «Ребята, я из России, это ошибка, у меня угги промокли, спасите». Я попыталась поднять руку, но она налилась свинцом. Мир поплыл. Краски стали ярче, а потом провалились в чёрную воронку. Последнее, что я услышала, прежде чем отключиться — спокойный, холодный голос Алана Дитона: — Она не переживёт обращение. А потом темнота. Дерек Хейл смотрел на девушку, лежащую в луже собственной крови у корней столетней сосны. Её светлые волосы слиплись от грязи и сукровицы. На ней была нелепая пижама с принтом в виде волчьих лап, перепачканная так, что рисунок едва угадывался. И мокрые, растоптанные сапоги на меху. Угги. В Бейкон Хиллс. В октябре. В лесу. Она не двигалась. Её сердце — он слышал его отчётливо — билось с перебоями. Опасно медленно. Бум... пауза... бум... Дитон присел рядом с ней на корточки. Он не касался тела, только водил рукой на расстоянии, сканируя энергетическое поле, доступное лишь эмиссарам и друидам. Его лицо оставалось бесстрастным. — Альфа неизвестной стаи, — констатировал он, не глядя на Дерека. — Укус рваный, глубокий. В рану попала земля и сосновые иглы. Идёт заражение. Но дело не в этом. Он выпрямился и посмотрел на Дерека в упор. В свете фонаря его глаза казались двумя кусочками льда. — Её тело отторгает укус, Дерек. Я вижу это. Слишком сильный стресс, слишком слабый иммунитет. Обращение запущено, но сердце не выдерживает. Час, может, два. Она умрёт в первой фазе лихорадки. Мы ничего не сможем сделать. Дерек молчал. Он смотрел на незнакомку, на её бледное, почти прозрачное лицо. В уголке рта запеклась струйка крови. Она казалась... хрупкой. Сломанной куклой, которую выбросили на его порог. — Это ловушка, — продолжал Дитон, поднимаясь. — Кто-то подбросил умирающего омегу на твою территорию. Провокация. Возможно, Ардженты. Возможно, конкурирующая стая. Нам нужно уходить. Свяжемся со Скоттом позже, решим, как... — Нет. Голос Дерека прозвучал глухо, но в нём была сталь. Дитон замер. — Что значит «нет»? Она — расходный материал, Дерек. Неизвестная девчонка без документов, без запаха стаи, умирающая от укуса. Если мы принесём её в город, на нас повесят труп. Если она обратится и сорвётся — будут жертвы. Оставь её. Лес сам всё сделает. Дерек сделал шаг вперёд. Его ботинки хлюпнули по кровавой грязи. Он присел перед девушкой на корточки, точно так же, как минуту назад сидел Дитон. И в этот момент что-то произошло. Он не мог это объяснить. Это не было похоже на зов стаи. Это не было влечением или похотью. Это было похоже на удар под дых. Тяга. Глухая, животная, иррациональная. Словно кто-то накинул ему на рёбра невидимую цепь и потянул к ней. Он протянул руку и коснулся её запястья. Кожа была ледяной и липкой, но под ней, где-то глубоко, Дерек почувствовал слабую, едва тлеющую искру жизни. И от этой искры по его пальцам пробежало тепло. Хейл посмотрел на её лицо. Веки дрогнули. Она была без сознания, но даже сейчас, на пороге смерти, её губы едва заметно шевельнулись, словно она пыталась что-то сказать. Дерек сглотнул. Его собственное сердце, закаменевшее после пожара, после предательства Кейт Арджент, после смерти Лоры и воскрешения Питера, вдруг дало болезненный, резкий сбой. Что ты такое? Почему я не могу просто встать и уйти? Дитон ждал. Его взгляд был тяжёлым и осуждающим. — Ты совершаешь ошибку, Дерек. — Возможно, — ответил Дерек, не оборачиваясь. Его голос сел, став ниже и опаснее. — Но эта ошибка — моя. Он поднял девушку на руки. Она была лёгкой, почти невесомой. Голова безвольно запрокинулась, открывая длинную, изящную шею с бьющейся синей жилкой. От неё пахло кровью, землёй и чем-то ещё... чем-то смутно знакомым. Сухими травами? Ромашкой? Запах был едва уловим, но он цеплялся за рецепторы. — Я забираю её в лофт, — отрезал он, шагая сквозь кусты к дороге. — Ты поедешь с нами. Будешь делать всё, что в твоих силах. — А если я откажусь? Дерек остановился и повернул голову. В свете фонаря его глаза на секунду полыхнули ярким, алым светом — цветом Альфы. — Ты не откажешься, Алан. Дитон сжал челюсти. Он знал этот взгляд. Так Дерек смотрел, когда собирался прыгнуть в огонь за теми, кого считал своими. И отговорить его было невозможно. — У неё нет шансов, — бросил он в спину удаляющемуся оборотню. — Ты будешь сидеть над трупом в своём бетонном склепе и ждать чуда. Чудес не бывает, Дерек. Только закономерности. А закономерность этой девушки — смерть. Дерек ничего не ответил. Он нёс Ярославу сквозь лес, чувствуя, как её сердце затихает, а его собственное — колотится с диким, отчаянным упрямством. Я не дам тебе умереть. Я не знаю, кто ты и откуда. Но я не позволю тебе умереть у меня на руках. Он не знал, что Ярослава была единственным человеком в мире, который знал о нём всё. О пожаре. О Кейт. О грядущей буре с Альфа-стаей. Он не знал, что эта девушка, которую он нёс как драгоценную ношу, неделю назад в чате фандома написала: «Скотт — тормоз, а Дерека надо обнимать, а не кидать в него коктейли Молотова». Он просто чувствовал. И этого было достаточно. Где-то на задворках сознания Ярославы, погружённой в лихорадочный бред, мелькнула мысль, похожая на мамин голос: «Ну что, Яся, допрыгалась? Вот тебе и Ясин хуй. Только теперь он волк и тащит тебя в логово. Домой не звони, я сама догадаюсь, что ты не на парах».